Пузанов В.В. Древнерусская государственность: генезис, этнокультурная среда, идеологические конструкты. – Ижевск: Издательский дом “Удмуртский университет”, 2007. – 624 с.


Монография посвящена начальным этапам становления древнерусской государственности. На обширном фактологическом материале, с учетом новейших достижений в области социальной антропологии, этнологии, археологии, сравнительных конкретно-исторических исследований рассматриваются формы и типы социальной интеграции, факторы и этапы государствогенеза, типология раннегосударственных образований, иерархия властных структур и административных территорий, проблема взаимоотношения политогенеза и социогенеза, власти и общества, легитимации общественных институтов и связей и др. Детально анализируются представления древнерусских книжников о стране, власти и обществе. Первостепенное внимание уделяется совершенствованию методики работы с источниками с целью извлечения из них дополнительной, а по возможности, и принципиально новой информации.
Для историков, этнологов, археологов, преподавателей и студентов вузов, всех интересующихся проблемами отечественной истории и становления раннегосударственных образований.
 

 

СОДЕРЖАНИЕ
 

Введение 3
 

Часть I. Древние славяне и «инии языци»: традиционное сознание
и нормы поведения (к вопросу о формировании основ межкультурно
го диалога как одном из факторов социо- и политогенеза) 52
Очерк 1. Особенности первобытной психологии и институт гостеприимства
у древних славян 54
Очерк 2. Институт рабства у антов, склавинов и восточных славян: традиции
и новации 64
Очерк 3. Модели поведения славян в экстремальных условиях: плен, отноше
ние к побежденным, приемы устрашения противника, боевая магия 84
Очерк 4. Славяне–авары–византийцы–славяне: к вопросу об этнокультурном
симбиозе и славянской идентичности 97
Очерк 5. Древние славяне глазами византийских и западноевропейских
авторов: парадоксы образа язычника 115
Очерк 6. Сакральный вождь древних славян 122
Примечания 137


Часть II. Образование Древнерусского государства: предпосылки,
этапы, типология, этнокультурный аспект 163
Очерк 1. Восприятие славянского расселения в Восточной Европе и
межэтнических противоречий в Повести временных лет: к вопросу об этни
ческом самосознании и особенностях фольклорной и книжной традиции в
Древней Руси 163
Очерк 2. О факторах генезиса государственности и типологии догосудар-
ственных образований у восточных славян 184
Очерк 3. Хазарская проблема 205
Очерк 4. «Призвание» или «завоевание»: к вопросу о природе «варяжской
дани» 225
Очерк 5. Объединение племенных союзов под властью Киева. Проблема
типологии «Киевской Руси» Х в. . 240
Очерк 6. Русь, Руская земля: борьба «северной» и «южной» традиций 260
Очерк 7. Варяги на Руси Х – первой половины XI в.: к вопросу о месте и роли
скандинавских элементов в военно-политической системе формирующегося
Древнерусского государства 275
Примечания 293
622

Часть III. Древнерусская государственность в XI столетии: от
Ярослава Мудрого до Владимира Мономаха 346
Очерк 1.Политический строй Руси перв. пол. XI в. «Ряд Ярослава» .... 346

Очерк 2. На пути к новой политической системе: от восстания в Киеве 1068 г.
до Любечского съезда 359
Очерк 3. Любечский съезд и его последствия 379
Примечания 392


Часть IV. Феномен Владимира Мономаха 410
Очерк 1. «Гадание» Владимира Мономаха и события 1097–1113 гг.: опыт
реконструкции 410
Очерк 2. Владимир Мономах и христианство 449
Очерк 3. Образ князя-христианина в «Поучении» Владимира Мономаха:
идеальные конструкты и исторические персонажи 456
Примечания 467
 

Часть V. Социальные образы Древней Руси 486
Очерк. 1. «Киевское письмо» как источник по социальной и правовой
истории Древней Руси 487
Очерк 2. Социальные образы «Слова о законе и благодати» Илариона 500

Очерк 3. Социальные образы «Памяти и похвалы князю русскому Владимиру»
Иакова Мниха 523
Очерк 4. Социальные конструкты и образы повседневности в «Житии
Феодосия» 529
Очерк 5. Бояре/боляре «Повести временных лет»: стереотипы научного
восприятия и древнерусские реалии 553
Очерк 6. Качественные характеристики правящей элиты IX–XI вв. в «Повести
временных лет»: социальные образы и этнический фактор 564
Примечания 573
 

Заключение 614
 

 

ВВЕДЕНИЕ
Вопросы генезиса и политической природы древнерусской государственности – одни из наиболее актуальных и старейших в отечественной историографии. Своими истоками они уходят в первые летописные своды, а серьезная их научная разработка ведется со второй четверти XVIII в. – начального этапа становления отечественной исторической науки. Русская историография того времени являлась, за небольшим исключением, монархической как по своей идейной направленности, так и по основному предмету исследований. Историки, в лучшем случае, писали историю государства, на которую смотрели сквозь призму деятельности государей. И структура работ, и периодизация исторического процесса строились обычно по временам правления представителей правящей династии. Сам ход истории как бы «окняживался». Было принято отождествлять начало русской истории с началом монархии, истоки которой большинство авторов возводили к приходу Рюрика с братьями1, а некоторые даже к более раннему времени. И хотя в определении реального характера власти великих и удельных князей оценки исследователей расходились, они были согласны в том, что в Древней Руси существовало правление монархическое, самодержавное, и исключение делалось, да и то не всегда и не всеми, лишь для Новгорода.
Таким образом, история России в историографии XVIII – начала XIX в. сводилась, как правило, к истории монархии: ее образованию (со смертью братьев Рюрика), потом раздроблению (со смертью Ярослава Мудрого или Мстислава Великого) и новому соединению под властью уже великих князей московских эпохи становления Русского единого государства2. Эти представления оказались настолько живучими, что Ф.И. Леонтович с полным основанием мог заявить, что вплоть до 40- х гг. XIX в. в русской историографии был «один политический культ – монархии Киевской и республики Новгородской»3.
С внедрением в исторические исследования социологических схем, совершенствованием методики научных изысканий, расширением объектов исследования историки начинают смотреть на государство, как
3

результат длительного развития общества, обусловленного внутренней связью явлений. Важную роль в становлении новых подходов к изучению исторического процесса как естественного хода развития рода человеческого сыграли работы И.Ф.Г. Эверса. В его трактовке государство и другие общественные институты представали продуктом длительной эволюции общества, а не результатом деятельности отдельных личностей, которые сами, как показал автор, действуют под влиянием господствующих в обществе отношений и представлений4. На базе направления, заложенного И.Ф.Г. Эверсом и его последователями (А.М.Ф. Рейц, Ф.Л. Морошкин), выросла знаменитая «государственная школа», у истоков которой стояли С.М. Соловьев, К.Д. Кавелин и Б.Н. Чичерин. Они довели едва ли не до совершенства схему длительного процесса становления государственных отношений через родовые и семейные (либо вотчинные), однако так и не смогли выйти за рамки «культа монархии Киевской и республики Новгородской». Такой отход был осуществлен в работах Н.И. Костомарова, Ф.И. Леонтовича, В.И. Сергеевича, М.Ф. Владимирского-Буданова, С.А. Корфа и других исследователей. Древняя Русь стала рассматриваться как совокупность «волостей-земель», во главе со старшими городами. В историографию того времени прочно вошли понятия «вечевое государство», «вечевой период»5. Однако это направление не получило развития после победы Октябрьской революции6.
Советская историография выработала несколько точек зрения на генезис и природу восточнославянской государственности. Наибольшее распространение получило мнение, согласно которому Древнерусское государство, являясь продуктом классового общества, сформировалось в форме раннефеодальной монархии, а в XII в. распалось на независимые или полунезависимые княжества7. В.И. Довженок, В.Т. Пашуто, Л.В. Череп-нин, И.Б. Греков, П.П. Толочко внесли коррективы в эту схему. В.И. Дов-женок первым выступил против противопоставления единой Руси IX–XI вв., русским княжествам периода феодальной раздробленности. Последние, по его мнению, возникли вместе с Киевским государством, являлись структурными его составляющими и не могли заменить собой единого государства. Киев сохранял роль общерусского центра и в период феодальной раздробленности8. Однако, наибольший резонанс вызвала точка зрения В.Т. Пашуто. По его мнению, «и после триумвирата Ярославичей, и после Мономаха на Руси сохранялась общерусская форма правления,
4

при которой киевский стол стал объектом коллективного сюзеренитета наиболее сильных князей»9. Эти взгляды, в основных чертах, принял и развил Л.В. Черепнин. Исследователь полагал, что о раннефеодальной монархии можно вести речь лишь применительно к княжениям «Владимира, Ярослава, Святополка, Мономаха, Мстислава». С распадом этой формы «Русь представляет собой средневековую федерацию – союз князей, оформленный договорными отношениями на началах сюзеренитета-вассалитета»10.
Своеобразный синтез воззрений В.И. Довженка, с одной стороны, В.Т. Пашуто и Л.В. Черепнина – с другой, представляют взгляды известного украинского исследователя П.П. Толочко. По его словам, «на Руси XII–XIII вв., как и во всей средневековой Европе, раздробленная структура политической власти была естественным порождением дальнейшего укрепления феодального способа производства. Не следует только отождествлять ее с политическим распадом государственности». П.П. Толочко ведет речь об общерусском строе «политической власти», основанном «на принципах федерализма. В условиях общности происхождения всех представителей правящего княжеского дома, такая форма государственности была единственно возможной»11.
В.Т. Пашуто и Л.В. Черепнин, как и их последователи, ведя речь о межкняжеских отношениях, в соответствии с устоявшейся традицией, наполняли их феодальным содержанием. С таким подходом не согласился А.В. Назаренко. Модифицируя старую теорию семейно-родового владения Русью Рюриковичами, он пришел к выводу, что на Руси, как и в других феодализирующихся государствах, власть князя/короля являлась «прерогативой не одной личности, а всего правящего рода». Это вытекало из традиционных представлений о сакральной природе княжеской власти и праве «всякого сонаследника на часть наследства». Поэтому уделы эпохи родового сюзеренитета (до конца XI в.) и уделы эпохи феодальной раздробленности – «явления совершенно различные как по происхождению, так и по государственно-политической сути»12.
Построения А.В. Назаренко, в значительной степени, являлись реакцией на официальную концепцию истории Древней Руси, с ее тенденцией на тотальную феодализацию всех сторон жизни древнерусского общества. Это был отход, пусть и не последовательный, от господствующих историографических схем, в рамках доминирующей методологической парадигмы.
5

Таким образом, все отмеченные тенденции, в большей или в меньшей степени, следовали в русле, проложенном предшествующей историографией, рассматривавшей генезис государственности сквозь призму становления и развития классового общества. Однако имели место и новые методологические подходы к проблеме генезиса раннегосударственных образований, явственно обозначившиеся со второй половины 1960-х гг. Это было время, когда, с одной стороны, доминировало убеждение в незыблемости официальных научных концептов, превратившихся в совокупность догматов, а с другой – все больше и больше исследователей начинали тяготиться избыточной детерминированностью и жесткостью пятичленной формационной схемы. Следствием этого явились попытки ее корректировки, выражавшиеся в выделении межформационных периодов, поиске новых формаций и т.п. В рамках таких поисков, с одной стороны, возобновляется прерванная на рубеже 1920–1930-х гг. дискуссия об азиатском способе производства, а с другой – А.И. Неусыхин, на новом уровне осмысления, вновь поднимает вопрос о существовании особого «дофеодального» периода, предшествующего классовому обществу. Не остались без внимания и «надстроечные явления», в частности проблема генезиса государственности. А.И. Неусыхин высказал мысль о том, что т.н. «варварские королевства» в Европе представляли своеобразную форму доклассовой государственности («варварское государство»). Тогда же М.А. Виткин пришел к выводу о возникновении государственности на Древнем Востоке еще до оформления классового общества. Важную роль в понимании процессов становления раннегосударственных образований сыграли наблюдения советских этнографов, выделивших т.н. «потестар-ные институты», предшествовавшие государственным (Ю.В. Бромлей, Л.Е. Кубель и др.)13.
В изучении Древней Руси революционное значение имели труды ленинградского историка И.Я. Фроянова, не укладывавшиеся в рамки догматического марксизма и содержавшие элементы цивилизационного подхода. Концепция И.Я. Фроянова, отрицавшая устоявшиеся представления о классовой природе древнерусского общества, оформляется в 1970 – начале 1980-х гг.14. В Киевской Руси Х века исследователь увидел грандиозный суперсоюз племен с центром в Киеве. Государственность на Руси XI – начала XIII в., по его мнению, была представлена городами-государствами, оформившимися на обломках племенных союзов и имела доклассовый характер15. Вследствие этого исследователь выступил
6

против господствовавшего в историографии тезиса о феодальной природе политической раздробленности на Руси XII–XIII вв., так как, по его мнению, эпоха феодализма еще не наступила. Главной причиной «раздробленности Руси XII в.» стало образование городов-государств16.
Работа, написанная совместно с А.Ю. Дворниченко окончательно оформляет концепцию городов-государств. В ней, придавая логическую завершенность научной конструкции, делается еще один принципиальный вывод: «социально-политическое развитие Руси XI – начала XIII вв. про-текало в едином русле», что, конечно, не исключало местных особен-ностей17.
В наиболее методологически законченном и несколько откорректированном виде, концепция древнерусского политогенеза представлена И.Я. Фрояновым в статье 1991 г. В ней генезис государственности представляется как длительный, «с VI по XI или XII вв.», последовательный процесс становления основных его элементов (признаков). Еще в племенную эпоху, на стадии суперсоюзов племен, появляются два элемента государственности – публичная власть и налогообложение в виде даней18. «С крушением родоплеменного строя публичная власть сбрасывает с себя племенную оболочку, покрываясь общинной… К двум элементам государственности добавляется третий и последний – размещение населения на территориальной основе. Это означало, что складывание государства на Руси в главнейших его чертах», и в форме города-государства, «завершилось»19. Применительно к «XI–XII вв. мы можем говорить о наличии трех признаков государства…»20.
Таким образом, согласно логике построений И.Я. Фроянова, города-государства вызревают на базе племенных союзов по мере трансформации кровнородственных структур в территориально-общинные. «Древнерусская государственность сложилась в условиях доклассовых общественных связей», а классовым содержанием «наполнялась… по мере созревания классов», которые оформились не ранее XIV–XV вв.21.
В 1980-е гг. начинается научная деятельность ряда учеников И.Я. Фро-янова, развивавших положения новой концепции, главным образом, на материале отдельных регионов Древней Руси22 . К числу новационных по интересующей нас проблеме следует отнести небольшую, но содержательную статью А.Ю. Дворниченко, представлявшую собой удачную попытку реконструкции образа города в традиционной картине мира восточных славян23. На основе новейших методологических подходов,
7

сравнительно-исторического анализа, использования широкого круга самых разнообразных источников автор показал сложность и многообразие представлений древнерусского человека о городе. В общественном сознании того времени город, как в целом, так и отдельные элементы его структуры, не только нес мощную сакральную нагрузку, но и представлялся сценой, на которой протекала драма жизни, сопереживаемая горожанином, местом, с которым «связан и такой важнейший элемент общественного сознания, как представления о богатстве». Но город, «в представлении древнерусского человека, – это еще и “гражане”, городская община», не только самоуправляющаяся, но и правящая, это неразрывное единство главного города, пригородов и волости24. Автор пришел к выводу, «что понятия, символы и т.д., связанные с городом, были системообразующими в традиционной восточнославянской модели мира», и это неудивительно, поскольку «основой социально-политической структуры Древней Руси были города-государства»25.
Несомненный интерес представляли и попытки представителей «ленинградской университетской школы» выйти за рамки домонгольского периода, проследить эволюцию социальных и политических институтов в сложных условиях ордынского ига, формирования «русско-литовской» и московской государственности26.
Новые веяния в науке не обошли стороной и «национальную» историографию. Показательны здесь взгляды белорусского исследователя Н.И. Ермаловича. Более историк-любитель, чем профессионал, он с литературой вопроса был знаком избирательно. Данное обстоятельство не могло не сказаться на степени самостоятельности основных положений и выводов автора. Касаясь причин образования Древнерусского государства и его природы, он писал: «Многие историки видят главную причину образования Древнерусского государства в развитии феодализма. Однако вряд ли эту причину можно считать серьезной. Трудно говорить о наличии феодализма даже в середине Х в., когда киевские князья ходили на зиму в полюдье в зависимые земли, где кормились со своими дружинами и собирали дань. Какой же это феодализм? Скорее всего, в это время существовала еще военная демократия, приспособленная, прежде всего, для организации набегов на другие, обычно более богатые земли с целью захвата добычи». Вслед за В.О. Ключевским, «определяющую роль в историческом развитии как этого, так и позднейшего времени»
8

Н.И. Ермалович отводил пути «из варяг в греки», который, по его словам, «стал осью государствообразующего процесса». Опираясь на положения К. Маркса, «империю Рюриковичей» исследователь считал «искусственным и потому недолговечным военно-административным объединением», не имевшим общей экономической базы, в которое «наспех и вопреки их воли и интересам включались племенные земли». В этой связи он попытался оспорить тезис о существовании единой древнерусской народности27. Взгляды Н.И. Ермаловича оказали существенное влияние на изучение Древней Руси в последующей белорусской историографии28.
Украинский историк Ю.В. Павленко в 1980-е гг. использовал элементы цивилизационного подхода к изучению древних обществ и вел речь о раннеклассовых городах-государствах как всемирно-историческом явлении, в том числе в отношении Восточной Европы29. Вместе с тем, он жестко увязывал процессы формирования городов государств и «перехода от первобытности к цивилизации» с процессом становления классовых обществ, пути формирования городов-государств «с той или иной формой становления классового общества»30.
В начале 1990-х гг. отход от признания классовой обусловленности образования древнерусского государства становится массовым. Изменяются подходы к пониманию характера ранней государственности, трактовке сущности и этапов политогенеза. Русь Х в. все больше видится историкам доклассовым образованием, разновидностью «варварского» государства, предгосударственным образованием более близким к суперсоюзам племен, чем к государству. Например, А.П. Новосельцев, охарактеризовал Русь этого времени, как «типичное варварское государство», представлявшее по форме «федерацию княжеств, возглавляемую Великим князем Киевским»31.
Наметившийся отход от ортодоксальных марксистских теоретических положений привел к определенному методологическому кризису в области изучения проблем генезиса древнерусской государственности. В этой связи в более выигрышном положении оказались те исследователи, которые еще в до-перестроечные годы вышли за рамки догматического понимания марксизма и выработали цельную концепцию социо- и политогенеза у восточных славян эпохи средневековья. Данное направление, представленное работами И.Я. Фроянова и его последователей, органически выросло на основе тех новационных процессов, которые
9

будоражили советскую историографию 1960-х гг., и которые сумели выстоять в условиях жесткого научного и административного прессинга 1970–80-х гг.32.
Ряд исследователей в поиске новых методологических ориентиров обратился к идеям представителей западной политантропологии. Речь идет, прежде всего, о теории вождества, получившей широкое признание на Западе. С конца 1970-х гг. эти идеи стали распространяться в советской историографии, но особое развитие получили в постсоветской науке33. Однако проникновение термина вождество (chiefdom) в понятийный аппарат исследователей восточнославянского политогенеза затянулось на два десятилетия. При этом на начальном этапе инфильтрация новых идей осуществлялась посредством работ представителей «потестарно-полити-ческой» этнографии (Л.Е. Кубель и др.). Показательный пример – труды киевского археолога А.П. Моци, который одним из первых попытался использовать теорию вождества в изучении восточнославянского поли-тогенеза. Так, касаясь проблемы союзов племен и племенных княжений, А.П. Моця соотнес их с «двумя историческими периодами: военной демократии и вождества» – промежуточным этапом «от первобытного общества к классовому». Методологической основой для этих построений послужили труды Л.Е. Кубеля и В.П. Алексеева. При этом для А.П. Моци особо важным являлось положение, согласно которому на этапе вождества «общество переходит к жесткой внутренней структуре и стремится к расширению своей территории, границы которой становятся более-менее округлыми»34. В более поздних работах автор, не изменяя сути своих выводов, ссылается уже на труды Л.С. Васильева и Э. Сервиса35. Эти идеи А.П. Моця синтезировал с традиционными наработками советской историографии об этапах становления и раннефеодальной природе Древнерусского государства.
Однако с распадом СССР и кардинальными социально-экономическими, политическими и идеологическими изменениями на постсоветском пространстве столбовая дорога постсоветской историографии проблемы восточно-славянского политогенеза пошла в несколько ином направлении. Переломным этапом в изучении генезиса древнерусской государственности стали «Чтения памяти чл.- корр. АН СССР В.Т. Па-шуто» (апрель 1992 г.), посвященные спорным проблемам образования Древнерусского государства. По итогам чтений были изданы тезисы и развернутые статьи, имевшие цель, по словам организаторов, «не
10

столько представить результаты конкретных исследований, но в первую очередь привлечь внимание к более общим методологическим и теоретическим вопросам, касающимся как предпосылок и путей возникновения государственности, так и социально-политического характера раннегосударственных образований в различных регионах восточнославянского мира»36. «Чтения» дали толчок не только прямому переносу теории вождества на восточнославянскую почву непосредственно из трудов представителей западной политантропологии, но и массовому отказу исследователей от классового подхода к проблеме зарождения древнерусской государственности37.
Особую роль, как в плане методологических новаций, так и в плане влияния на последующее изучение вопроса сыграли доклад и статья Е.А. Мельниковой, посвященные типологии раннегосударственных образований в Северной и Восточной Европе38. Е.А. Мельникова выступила против доминировавшей в советской историографии тенденции проводить прямую и тесную связь между такими явлениями, как формация, классовое общество, государство. По ее мнению, «переход от родового к классовому (феодальному) обществу в Восточной и Северной Европе … осуществлялся через несколько последующих типов социально-политических систем: вождийство, являющееся еще догосударственным образованием, дружинное государство, в котором потестарные структуры представлены военной организацией, и раннефеодальное государство». «Дружинное государство» в построениях Е.А. Мельниковой заняло место так называемого «военного государства» (military government), выделяемого в работах ряда западных политантропологов. Основной особенностью политической системы этого «зарождающегося государства – согласно Е.А. Мельниковой – является то, что его функции выполняются главным образом военной организацией – дружиной», или аналогичной ей организацией. При этом и вождеству, и дружинному государству Е.А. Мельникова придает универсальный характер39.
Идею Е.А. Мельниковой о дружинном государстве принял украинский историк Н.Ф. Котляр, соединив ее с традиционным выделением этапов, предшествовавших образованию Древнерусского государства: союз племен, племенные княжения. Первым же восточнославянским государством, по его мнению, было княжество Аскольда и Дира40.
Основные положения Е.А. Мельниковой и Н.Ф. Котляра принял Е.В. Пчелов41. Присутствует и ряд различий. Например, Е. А. Мельни-11

кова отдает предпочтение мягким и осторожным формулировкам, корректно и, в целом, правильно определяет место марксистской традиции в изучении политогенеза. Н.Ф. Котляр признает, что «форма-ционное изучение исторического процесса принадлежит к основным теоретическим основам мировой науки нашего времени» 42. Напротив, Е.В. Пчелов, ведя речь о неприменимости «марксистско-ленинских положений к раннесредневековой русской истории» оперирует жесткими положениями типа: «совершенно очевидно», «абсолютно неправомерно», «безусловно» и т.п. Н.Ф. Котляр предлагает считать первым восточнославянским (но еще не Древнерусским) государством «Киевское княжество» Аскольда, которое, «было тем этносоциальным и политическим ядром, вокруг которого начало складываться Древнерусское государство»43. По мнению же Е.В. Пчелова, княжество Аскольда и Дира «явилось переходным этапом от племенного княжения полян к “дружинному” государству славян и Руси во главе с Олегом»44. Не согласился Е.В. Пчелов с Н.Ф. Котляром и в вопросе о роли «юга» и «севера» в генезисе древнерусской государственности. По его мнению, Н.Ф. Котляр, однозначно становясь на «позицию юга», не подтвердил «свою точку зрения весомыми аргументами»45 и т.п.
Положения о вождестве и дружинном государстве применительно к восточнославянскому политогенезу постепенно завоевывают все более прочные позиции у исследователей. Например, С.Л. Никольский, задавшись «вопросом о специфическом характере правовой системы, функционировавшей в Древней Руси времени сложения государственности, т.е. в Х – начале XI в.»46, поставил вопрос «о существовании дружинного права» и отметил, что его тезис «перекликается с недавно возникшей теорией о существовании на Руси в Х в. дружинной формы государства, чьи отголоски напоминали о себе и в первой половине следующего столетия»47.
В.М. Рычка, развивая идеи Н.И. Костомарова, полагает, что княжеская дружина в Х в., «хотя и была еще «разбойничьей шайкой», все же несла в себе… зародыши государственности. Поэтому небезосновательным является распространенное в новейшей литературе определение Киевской Руси конца IX– X вв. как дружинного государства»48. В то же время, называя «упрощенным» подход, согласно которому в 882 г. «Олег объединил Русь в одно государственное тело с центром в Киеве»49, пишет: «Думаю, что начало существованию Киевской Руси как государ-12

ства следует относить ко времени правления в Киеве княгини Ольги (945– 969 гг.)». Ее переговоры в Константинополе, по мнению В.М. Рычки, имели «определяющее значение для легитимации Киевского государства в тогдашнем христианском мире. Став крестницей императрицы Елены, киевская княгиня продемонстрировала тем самым свое духовное родство с византийским императорским домом. Соответственно с тогдашними представлениями восточных и южных славян их государственность будто бы происходила из Византии». Принятие христианства при Владимире «окончательно закрепило эту легитимность или угосу-дарствило государственность [удержавило державнiсть]»50.
Другой украинский историк, Л.В. Войтович, считает, что Е.А. Мельникова «достаточно аргументировано выделяет… времена вождества, дружинного государства и раннефеодального государства…»51. Принял положения Е.А. Мельниковой и А.П. Моця52.
В современной историографии, нередко, встречается упрощенное и не вполне корректное понимание концептов вождества и дружинного государства. Например, по мнению К.А. Соловьева, в произведении Ибн-Русте, в описании «”главы” славянского протогосударства, его обязанностей и прав […] отчетливо выступают яркие черты вождества (cyifdom) [так в тексте. – В.П.] – общественных отношений, в рамках которых осуществлялся переход к ранним государствам». Вождество, в том виде, каком оно представлено в работах Н.Н. Крадина («в наиболее распространенной его трактовке», по словам К.А. Соловьева), «вело общество к формированию жестко иерхаизированной модели государства, построенного по бюрократической “вертикальной” соподчиненности. В славянских же землях государство возникло не как бюрократическое, а как “дружинное” – со значительным участием в управлении свободных граждан и практическим отсутствием бюрократических структур»53. Последнее положение автор пытается обосновать ссылками на работу Е.А. Мельниковой, в которой, по мнению автора, представлено «другое мнение – об “универсальности” вождества…, вследствие чего государства возникающие на его основе могут быть выстроены как вертикально (бюрократически), так и горизонтально (дружинное государство)»54.
К сожалению, точка зрения Е.А. Мельниковой передана К.А. Соловьевым в сильно искаженном виде. Е.А. Мельникова в цитируемой работе указывает не только на универсальность вождества55, но и на «универсализм» древнейшей, дружинной «формы государства, которую
13

в разное время переживали все народы, образовавшие позднее как рабовладельческие, так и феодальные государства»56. Естественно, что у нее нет речи и о государствах выстроенных «вертикально (бюрократически), … и горизонтально (дружинное государство)…».
Налицо и существенные методологические противоречия в работе А.К. Соловьева. Так, принимая «критическое замечание И.Я. Фроянова о том, что характеристика Древней Руси как раннефеодального государства не может считаться общепринятой», исследователь, тем не менее, использует данную характеристику для периода, начиная с «появления раннефеодального государства на рубеже IX–Х вв.» до Батыева нашествия. Выделяя, таким образом, по его словам, единый «как в социальной…, так и политической» сферах период57. Казалось бы, право автора придерживаться той или иной концепции, в данном случае вести речь о раннефеодальном государстве. Но вся суть в том, что эти «раннефеодальные» институты и отношения автор характеризует как
«потестарные»!58
На разработку Е.А. Мельниковой концепции «дружинного госу-дарства»59 известное влияние оказали работы А.А. Горского. В 1980-е гг., в рамках концепции «государственного феодализма», он выдвинул положение, согласно которому дружина являлась корпорацией (возглавляемой князем), объединявшей всю светскую часть господствующего класса. Она играла ведущую роль в обществе, являлась корпоративным верховным собственником земли, осуществлявшим корпоративную эксплуатацию населения, посредством полюдья60. Особенно важное положение для формирования новой концепции имели, видимо, те выводы А.А. Горского, согласно которым «в раннее средневековье военно-служилая знать» (дружина) «и государственный аппарат совпадали»61. Сам А.А. Горский, анализируя выводы исследователей о «дружинном государстве», считает, во-первых, что «подобное определение… правомерно лишь в качестве одного из условных обозначений государства – по типу организации в нем элитного слоя… Во-вторых, если исходить из данного признака, о “дружинной государственности” на Руси можно говорить не до начала XI в., а примерно до второй половины XII в.». Последнее положение аргументируется тем, что «даже во второй половине XII столетия» встречаются «указания на “дружину” как на совокупность представителей знати того или иного княжества». И «лишь в конце XII– XIII в. дружину в этой роли заменяет двор»62.
14

Имеются и другие различия. Например, если А.А. Горский ведет речь о формировании верховной государственной (дружинно-корпоративной по сути) собственности и дани-феодальной ренте63 уже с начала Х в., то Е.А. Мельникова обоснованно полагает, что «присоединение к ядру Древнерусского государства новых территорий и распространение на них верховной власти киевского великого князя, отнюдь не означает одновременного и автоматического перехода к князю верховной собственности на землю… Не несет в себе элементов ни феодализма, ни рабовладения и отчуждение прибавочного продукта как таковое» в форме полюдья. «Лишь по мере становления частной собственности на землю социальная стратификация перерастает в классовую», феодальную. «…На Руси это происходит после середины XI в....»64.
Вместе с тем, историографические предпосылки взглядам А.А. Горского и Е.А. Мельниковой можно найти еще в дореволюционной историографии, например, в работах Ф.Л. Морошкина и, особенно, Н.П. Ламбина65.
Концепция «дружинного государства» встретила возражения со стороны ряда исследователей. В статье 1996 г. нами отмечалось, в частности, что «определение данного раннего государства как дружинного не вполне удачно ни с методологической, ни с конкретно-исторической точек зрения». Несмотря на большую «роль военной организации в подобных обществах», «ни военная организация, ни... властные структуры не исчерпывались дружиной». Кроме того, роль дружины у разных народов была различной. Предложенная Е.А. Мельниковой «модель “дружинного государства” могла иметь место у некоторых народов», но неправомерно вести речь об ее универсальности, как ранней формы государственности. Вряд ли можно назвать «дружинными» архаичные государства Древней Греции или Италии. Более удачным было бы, вслед за рядом западных исследователей, назвать данный тип государств «военным»66.
Сходные возражения высказывали А.Н. Тимонин и М.Б. Свердлов. «Особенно наглядно порочность этого подхода – по словам А.Н. Тимо-нина, – проявляется в свете системного видения проблемы. Даже в случае ограничения анализа одним только инстуциональным аспектом, государство теоретически мыслится в виде совокупности определенных институтов. С этой точки зрения любая из подсистем государства, например, военная, выглядит шире, чем у Е.А. Мельниковой». По мнению М.Б. Свердлова, «такое определение... удачно отмечает структурообразующее значение дружины, но определение государства
15

по одному из социальных институтов отстраняет на второй план другие структурные элементы системы, что уменьшает возможности системного подхода»67.
Несколько иначе недостатки концепции «дружинного государства» видятся А.В. Майорову, который не согласился с вышеприведенными аргументами критиков. По его словам, «определение, предложенное Е.А. Мельниковой, не претендует и не может претендовать на исчерпывающую характеристику явления. Оно принадлежит к числу таких широкоупотребительных определений, в которых фиксируется только одна, наиболее существенная сторона предмета... В данной связи определение Е.А. Мельниковой не лучше и не хуже многих ему подобных, которые можно найти в современной литературе, например, “рабовладельческое”, “феодальное” или “общинное государство”». Сам А.В. Майоров «главным методологическим недостатком» построений Е.А. Мельниковой, «как и некоторых других новейших авторов», считает «отсутствие должной определенности в понимании самого исследуемого предмета – государства как такового, – какими должны быть его наиболее универсальные признаки, в чем они проявляются, в какое время и при каких обстоятельствах происходит их формирование, наконец, в чем состоит процесс образования государства»68.
Справедливости ради, следует отметить, что разница между понятиями дружинное государство, с одной стороны, и рабовладельческое, феодальное, общинное – с другой, все же, имеется. И рабовладельческие, и феодальные отношения определяют сущность социальных и политических связей снизу доверху. То же самое можно сказать и о системе общинных отношений, выступающих формой существования многоуровневой системы административно-политической организации социума. Община являлась основным структурообразующим элементом древних обществ, тогда как дружина – формой организации части правящей элиты в отдельных обществах.
Достаточно основательно в постсоветской историографии Древней Руси утвердились и представления о вождестве, как универсальной форме социальной организации, непосредственно предшествующей государству. Помимо уже рассматривавшихся точек зрения, особо следует остановиться на взглядах украинского археолога Я.В. Барана, который признает универсальный характер «такой формы социальной организации», как вождество. Касаясь соотношения племени и вождества,
16

он, вслед за Л.С. Васильевым, полагает, что «племя как социальное образование совпадает с понятием “чифдом”»69. Со временем у славян появляются сложные чифдомы, свидетельства о которых он находит уже в известии Иордана об антском вожде Боже70. Принимая концепцию А.Н. Насонова и Б.А. Рыбакова о «Русской земле», Я.В. Баран видит в последней «классический пример возникновения и все большего усложнения чифдома, который эволюционировал в сложное вождество, а впоследствии стал государством». Этот вывод, по мнению исследователя, подтверждается и сообщением летописи о «княжениях» у славян71. «В феномене чифдома с характерной для него системой власти-собственности – по словам Я.В. Барана – было заложено по-меньшей мере два пути дальнейшего развития. Там, где власть-собственность оставалась недифференцированной, после появления легализованного аппарата принуждения создавались государства типа восточных деспотий… Если же происходила дифференциация власти и собственности, то возникали государства европейского типа, каковым и являлось первое государство восточных славян – Киевская Русь»72.
Выведенная на этнографических материалах Океании, теория вожде-ства сталкивается с проблемами при применении ее к конкретному материалу других частей планеты. Попытки выделения археологических критериев вождеств вряд ли можно считать убедительными. Создается впечатление, что ученые ухватились за очередную «универсальную теорию», вносящую методологическую стройность и упорядоченность в исторические сочинения, но имеющую те же недостатки в плане применения к конкретному историческому материалу, что и другие «универсальные» теории. Понимая уязвимость такого «универсализма», отдельные исследователи отказываются от использования теории вож-дества, а другие усматривают в вождествах лишь один из возможных путей политогенеза. Многие представители отечественной науки, наряду с понятием «вождество» оперируют и более привычными: «военная демократия», «племя», «союз племен» и т.п.
Не вдаваясь в полемику по поводу вождеств, еще раз отметим, что они были выделены на материалах весьма специфических, узколокальных обществ, являющихся, если так можно выразиться, «тупиковой ветвью» развития цивилизации. Достаточно логичная для объяснения процессов политогенеза в ряде (а, может быть, и в большинстве) регионов Азии, Африки и Америки, рассматриваемая теория трудно приложима к
17

европейскому материалу. Впрочем, как формационная, и ряд других теорий, теория вождества, хороша тем, что ее, при желании, можно применить практически ко всем обществам. Правда и вопросов в связи с такой универсальностью она порождает не меньше73. Понимая уязвимость такого «универсализма», некоторые исследователи отказываются от использования понятия вождество, другие усматривают в вождествах лишь один из возможных путей политогенеза.
На древнерусском материале такой подход характерен для Е.А. Шина-кова. Исследователь принял положение Е.А. Мельниковой о дружинном государстве, но лишь как одном из возможных путей политогенеза74. По его мнению, «наличие дружины (в строгом смысле слова) еще не говорит о “дружинном государстве”», о котором «можно говорить лишь тогда, когда дружина становится если не единственной, то главной внешневоен-ной силой, устраняя все другие виды формирований, монополизируя… как институт, все управленческие функции»75. Вождества, по его мнению, также не являлись единственным и универсальным потестарно-по-литическим организмом, предшествовавшим государственности. Он выделяет в Восточной Европе IX–X в. 5–6 зон потестарности, соответствующих если не форме, то этапу вождеств. Для Севера, например, характерны предгорода-республики, Юго-Запада – «территориальные “во-ждества”», для радимичей – религиозно-общинная потестарная организация и т.д. «Империя Рюриковичей» второй половины IX–X в. Е.А. Ши-накову представляется в виде двухуровневого государства, «верхний (“федеральный”, “имперский”) уровень которого образует правящая военно-торговая корпорация “Русь”, нижний – князья, вожди, старейшины отдельных подчиненных ей субгосударств – территориальных вождеств-княжеств и протогородов-государств»76.
«Для Руси конца Х – середины XI в. основной являлась корпоративно-дружинная форма ранней государственности с элементами (в регионально-, или структурно-политическом плане) линий развития к городам государствам (не только Новгород, Псков и Полоцк, но и такой институт как “вече”, во многих городах, а также боярско-аристократические тенденции в Ростове, Галиче и др.). Эта основа дополнялась некоторыми элементами “политарной”… и феодально-иерархической… форм государственности»77.
Попытка многолинейного и сравнительно-исторического подхода к решению проблемы генезиса Древнерусского государства, синтеза
18

концептуальных положений и элементов основных современных теорий («вождеств», «потестарных обществ», «дружинного государства», «городов-государств», «государственного феодализма» и т.д.), предпринятая Е.А. Шинаковым, весьма интересна. Однако это же обстоятельство, не в последнюю очередь, придает построениям автора вид здания, в котором архитектор попытался совместить несовместимые стили и технологии. Трудно признать удачной и разработанную им методику «использования археологических источников с целью выявления признаков … тех или иных элементов, этапов, линий процесса государствообразования и форм потестарно-политических структур». В этой связи в очередной раз возникает вопрос об эффективности использования археологических методов при изучении сложнейших процессов социо-культурной эволюции. Даже при наличии параллельной базы письменных источников, археологический материал, в силу своего характера, малоинформативен при рассмотрении указанной проблемы. Для анализа потестарных общностей не отраженных в письменных источниках он оказывается просто бессильным.
Новые веяния не обошли стороной и историков права, которые, со времен С.В. Юшкова (сформировавшегося, как исследователь еще в дореволюционный период), не создали сколько-нибудь впечатляющих трудов по древнерусскому периоду78. В 1997 г. увидела свет монография А.Н. Тимонина, посвященная проблемам образования Древнерусского государства. Автор оказался в весьма затруднительной ситуации, поскольку новейшие достижения и мировой, и отечественной историографии долгое время оставались не востребованными его коллегами-юристами. Видимо, этим обстоятельством, не в последнюю очередь, объясняется известный эклектизм и внутренняя противоречивость, свойственные его работе. Не могло не сказаться и упрощенное понимание ситуации, сложившейся в разработке методологических принципов исторического исследования: она представляется автору однолинейной, как процесс смены формационного подхода цивилизационным79. Полемизируя с А.Е. Мельниковой, А.Н. Тимонин, со ссылкой «Свод этнографических понятий и терминов», заявляет, что «ни военная демократия, ни «вождество» не могут считаться универсальными понятиями80. Но поскольку понятие «военная демократия» «ныне трактуется настолько противоречиво, что оперировать им стало затруднительно», А.Н. Тимонин предлагает вместо него использовать «другое понятие – “эпоха государствообразования”.
19

По аналогичным соображениям вместо “племенное княжение” следует употреблять понятие “вождества”»81. Известия мусульманских авторов о трех «центрах руссов», позволяют А.Н. Тимонину сделать вывод, что «лишь некоторые из славянских вождеств в начале IX в. смогли переступить порог, отделяющий первобытность от государственного общества»82.
Следует обратить внимание и на терминологию, которой оперирует автор: «многонародное государство»83, «военно-монархический режим» (установленный Рюриком в Новгороде, с «неограниченной властью» правителя и «поголовным рабством» новгородцев) и т.п.84. Впрочем, последнее заявление отнюдь не помешало ему, вслед за И.Д. Беляевым, утверждать, что Олег, тяготясь зависимостью от новгородского веча85, захватил Киев и остался в нем навсегда, став, тем самым, независимым от веча князем86.
Более основательны и взвешены положения другого историка права – В.В. Момотова. Однако и для него методологические аспекты проблемы восточнославянского политогенеза представляют порой неразрешимые трудности. Проявляется это уже в восприятии историографии вопроса и использовании терминологии. Так, В.В. Момотов уверен, что «ранние государственные образования иногда кроме “вождества” называют “протогосударствами”, “племенными княжениями”, “ранними империями” или порой прибегают к термину “военная демократия”»87. В данном случае он не вполне сориентировался в статье Н.Н. Крадина, на которую и ссылается. Не лучшим образом В.В. Момотов смог разобраться и в работах Е.А. Мельниковой: «Одной из первых в отечественной историографии термин “вождество” использовала Е.А. Мельникова, проводя тождество между “вождеством” и “дружинным государством”, “феодальным государством” [выделено нами. – В.П.]»88. Невозможно понять, каким образом можно было так интерпретировать вполне конкретные и ясные положения Е.А. Мельниковой? Дальнейшее чтение текста монографии, кажется, проясняет ситуацию: автор действительно путается в дефинициях. Для него, например, являются идентичными понятия «военная демократия», «заключительный этап … первобытнообщинного строя», «стадия перехода от родового строя к государству», «начальная фаза государственности», «архаичное общество», «государственность» и т.п.89. Внес В.В. Момотов и собственный вклад в методологическое обоснование начальных этапов восточнославянского политогенеза, по-20

пытавшись «примирить» «военную демократию» и «вождество». «Хотя современная наука, – по его словам, – и отвергает универсальность института “военной демократии”… все-таки, как представляется, его90 можно использовать при характеристике возникновения публичной власти в средневековой Руси». А именно – «для характеристики начальной фазы государственности как одного из возможных путей образования государства через военно-иерархические структуры. Такой путь формирования государственности», по мнению В.В. Момотова, «характерен для южной Руси. Напротив, “вождества” могли быть не только “военно-иерархическими”, но и “аристократическими” формами организации власти, что характерно… для северо-западных земель во главе с Новгородом»91.
Как видим, в работах отечественных и ряда зарубежных авторов наметилось заметное сближение понятия вождество с традиционными для отечественной историографии дефинициями – племя-союз племен-суперсоюз племен. Не удивительно, что наряду с понятиями простое и сложное вождество некоторые исследователи (Н.Н. Крадин, Р.Л. Карнейро) оперируют и понятием суперсложное вождество92. На древнерусском материале такой подход характерен для Д.М. Котыше-ва, попытавшегося совместить наработки представителей западной по-литантропологии с концептуальными построениями И.Я. Фроянова и А.В. Назаренко93. На представления И.Я. Фроянова о Киевской Руси Х в. как грандиозном суперсоюзе племен, возглавляемом полянской общиной, Д.М. Котышев наложил построения Н.Н. Крадина о суперсложном вождестве94. Путем такого совмещения суперсоюз (Киевская Русь) превратился в суперсложное вождество – переходный этап «от родовой эпохи к раннегосударственной»95. В другой работе, развивая эти взгляды Д.М. Котышев высказывает мнение о том, что термин суперсложное вождество (территориальное раннее государство или мультиполития) «близок определению “суперсоюза племен”, но представляется… более корректным и точным»96.
Показательно отношение Д.М. Котышева к советской историографии, характерное для многих представителей молодого поколения современных отечественных исследователей. Так, автор увидел только негативные последствия марксистско-ленинского «методологического единомыслия» для изучения восточнославянского политогенеза: «С одной стороны оно [«методологическое единомыслие». – В.П.] закрывало
21

дорогу к использованию перспективных наработок англо-американской и европейской исторической науки, а с другой – сужало возможности творческой переработки научного наследия историков старой России»97. Если со вторым утверждением Д.М. Котышева согласиться можно, то в отношении зарубежной историографии обстояло все (как мы видели и еще увидим), даже на примере проблемы вождеств, не так однозначно, как мнится автору. Тем более что представители неоэволюционизма, идеи которых о вождестве использует автор, как неоднократно отмечалось в историографии, «оказались очень близки марксистам»98. Во всяком случае, неэволюционистская историография не являлась антимарксистской по своей направленности99. Поэтому корректнее вести речь о конкретных проблемах и исследователях, о конкретных периодах в развитии советской историографии, о трудностях в осуществлении доступа к наработкам зарубежных авторов и их использовании, но не о наглухо перекрытой дороге. Упрощенной и однозначной представляется Д.М. Котышеву и современная историография проблемы: «В современной историографии древнерусской государственности, несмотря на разницу школ и подходов, фактически сложилось единое мнение, что первичная государственность у восточных славян стала результатом межплеменной интеграции и образования потестарных структур вождестского типа. Этот процесс в отечественной историографии называется по-разному: и формированием суперсоюза славянских племен, и складыванием дружинного государства, и так далее»100. Данное положение, как мы видели и еще увидим, не вполне соответствует реальности.
«Восточнославянские вождества» стали результатом не столько изучения конкретного материала, сколько следствием механического переноса готовых теоретических схем на отечественную почву. Как следствие – методологическая неопределенность, наложение новой дефиниции на традиционные: племенное княжение = простое вожд-ество и союз племен или племенных княжений = сложное вождество (Е.А. Мельникова); племенное княжение = вождество (Н.Ф. Котляр, Е.В. Пчелов, А.Н. Тимонин101), суперсоюз племен = суперсложное вождество (Д.М. Котышев) и т.д. Е.В. Пчелов, фактически, отождествляет понятия, военная демократия и вождество102, княжеская власть и вождество103. Украинский археолог Я.В. Баран, вслед за Л.С. Васильевым, полагает, что «племя как социальное образование совпадает с понятием» вождество104 и т. п.
22

Возможно, именно это обстоятельство дало повод Е.А. Шинакову вести речь о внешнем, «терминологическом» характере новаций в работах Е.А. Мельниковой и Н.Ф. Котляра105. Последнее положение, на наш взгляд, справедливо в отношении, практически, всех исследователей, оперирующих понятием вождество применительно к восточнославянскому материалу. Не являются исключением, как мы видели, и работы самого Е.А. Шинакова.
Вместе с тем, отнюдь не все исследователи находят место вождеству в качестве одного из звеньев в цепи политогенеза. Например, И.Н. Данилевский, на основании летописного сказания о призвании варягов приходит к выводу, что первоначально народное вече «было источником власти князя»106. Принимая точку зрения И.Я. Фроянова о нераздельности «военной силы и общественной власти» у восточных славян в период зарождения древнерусской государственности, И.Н. Данилевский предполагает существование «более или менее» устойчивого равновесия сил «между властью князя», опиравшегося на дружину, и «властью веча, за которым стояла военная организация горожан»107. И.Н. Данилевский весьма корректно характеризует марксистскую концепцию образования государства и отмечает, что уже четверть столетия назад ряд отечественных исследователей пришел к выводу о том, что государству предшествовали «потестарные органы, выполнявшие те же функции, но, в отличие от государства не имевшие политического характера. Он же указывает на корреляцию этих выводов с результатами новейших исследований западных политантропологов108. Исследователь соглашается со все больше распространяющимся в историографии мнением о «общенародном» характере раннего государства, «основной» функцией которого являлась защита интересов «своих граждан или под-данных»109. Отмечая внутреннюю противоречивость концепции И.Я. Фро-янова о доклассовом, потестарном государстве110, И.Н. Данилевский, в целом, принимает многие выводы петербургского исследователя, в том числе: 1) в Киевской Руси не удается найти классовых структур; 2) правом на принуждение в Киевской Руси обладали князь, дружина и городское вече111. Отвергая господствовавшие в отечественной историографии «жесткие» характеристики государства, И.Н. Данилевский, опираясь на положения Р. Вольфа, Ю.В. Бромлея и Ю.И. Семенова, выделяет «две общие характерные черты» государства: 1) использование силы, «с целью добиться подчинения своим командам»; 2) претензия «на право
23

командовать и право подчинять, т.е. на то, чтобы быть легитимным. Вторая черта представляется особенно важной, ибо позволяет установить четкое различие между бандой грабителей и государственным аппаратом»112 .
Но и такое «мягкое определение»113 государства, на наш взгляд, имеет существенные недостатки, поскольку, фактически, нивелирует грань между кровнородственными объединениями, различного типа общинами, союзами и т.п., с одной стороны, и государством – с другой. Думается, можно найти немало и преступных сообществ, не только использующих силу, но и претендующих на «право» подчинять.
И.Б. Губанов предпринял попытку решить проблему типологии Киевской Руси Х в., опираясь на признаки государства, разработанные Х.Дж.М. Классеном (у И.Б. Губанова – Клэссен)114. Все это, в сочетании с использованием сравнительно-исторического материала (Скандинавия, «государства негров Гвинейского залива») убедило автора в том, что «Древняя Русь первой половины Х в. имела… примитивную и архаичную структуру, которой всякая придворная иерархия и чиновная система была органически чужда, это было рыхлое образование из множества славянских и древнефинских племен, с которых скандинавская дружина князя-конунга собирала дань посредством полюдья». Позднее, «некоторые элементы древнескандинавской системы управления вошли… и в структуру раннефеодального христианского государства – Киевской Ру-си»115. Немного погодя, И.Б. Губанов характеризует это «зародышевое государство» как протогосударственное многоплеменное образование, и датирует его трансформацию в «раннесредневековое государство» серединой Х в.1166. Таким образом, понятия «раннефеодальное» и «раннесред-невековое» государство используются автором как синонимы.
Кардинальные изменения претерпели взгляды М.Б. Свердлова. В начале 1990-х гг. он ввел в свою схему восточнославянского политоге-неза понятие «варварское государство»117, против которого незадолго до этого выступал со всей яростью высокосознательного идеологического борца за чистоту марксистского учения118. В последних его работах вместо понятия «варварское государство» фигурирует «потестарное государство»119. «Потестарными» он считает государство Само120 и Русь до середины Х в.121, (которые еще недавно считал «варварскими»)122. В этом русском «потестарном государстве, объединившем завоеванные племенные княжения и межплеменные союзы силой оружия, князья… до середины Х в. активно использовали в новых общественно-политиче-24

ских условиях как древние по происхождению структуры подчиненных племенных княжений во главе со своим князьями, так и новые государственные институты». Реформы Ольги «по замене племенного деления территориальным по погостам и городам с волостями, по регламентации сбора податей и распространению княжеской судебной власти имели следствием создание средневекового государства с его основными политическими институтами». Как следствие «появление и существование в нем во второй половине Х – первой половине XI в. раннефеодальной монархической княжеской власти…»123. Эти положения недавно повторены М.Б. Свердловым и в коллективной монографии, посвященной правящим элитам Восточной Европы124.
Следует отметить некорректность использования термина потестар-ное государство125 как с методологической точки зрения126, так и с терминологической127. «Не слишком удачным» показалось это «понятие» также П.В. Лукину и П.С. Стефановичу – авторам объемной рецензии на монографию М.Б. Свердлова 2003 г.128.
Белорусский исследователь Г. Саганович придерживается той точки зрения, согласно которой «определенный тип государственности у восточных славян сложился уже в доваряжский период. Первоначальная Русь представляла собой, видимо, неустойчивую конфедерацию госу-дарствообразующих центров», вокруг которых «объединялись другие восточнославянские племена» и их данники: весь, земгала и т.п. «В середине IX в. восточнославянское государственное объединение распалось на “Русскую землю”» (Среднее Поднепровье) и «Верхнюю Русь» – полиэтничную конфедерацию на северо-западе Восточной Европы. В 882 г. Олег окончательно объединил эти две Руси. В определенной зависимости от Киева оказался и Полоцк. Однако, только Владимир Святославич «реформировал восточнославянскую конфедерацию, превратив ее в единое государство. Он ликвидировал местные княжения и посадил в политических центрах Руси своих сыновей». Вместе с тем, автор подчеркивает, что «более-менее единой Русь была только в государственно-политическом плане, однако государство не могло ликвидировать племенных границ».
Особое внимание, традиционно для белорусской историографии, Г. Саганович уделяет Полоцку. Приход на княжение Рогволода, по мнению автора, свидетельствует «если не о... независимости» Полоцка от Киева, «так о возрастании самостоятельности этого двинского горо-25

да-государства». Поход Владимира закончился для Полоцка трагично: «Полоцк утратил самостоятельность и был включен в состав Киевского государства». Но уже в 988 г. Владимир вернул город Рогнеде и ее сыну Изяславу. Таким образом «возобновилась полоцкая княжеская династия и полоцкая государственность»129.
Другой белорусский историк, Г. Семенчук, считает, что на этапе существования «племенных княжений» создаются предпосылки для зарождения раннефеодальных отношений и формирования межплеменных государственных образований». «Княжество Рогволода», «государство Рюрика» и «государство Аскольда и Дира» он рассматривает как самостоятельные политико-административные образования, подобные «варварским королевствам» в Западной Европе. Образовавшееся в 80-е гг. IX в. «государство с центром в Киеве» исследователь, используя терминологию А.П. Новосельцева и Л.В. Черепнина, считает или федерацией княжеств (А.П. Новосельцев), или ассоциацией «светлых и великих князей» (Л.В. Черепнин) во главе с великим князем киевским130.
Менее заметны новации в изучении последующих этапов развития восточнославянской государственности. Например, по мнению Е.А. Мельниковой и Н.Ф. Котляра, на смену дружинному государству в конце Х в. приходит раннефеодальная монархия. К кругу раннефеодальных монархий относит Русь («семейное владение Рюриковичей») и А.В. На-заренко131. Напротив, В.Я. Петрухин склонен считать Киевскую Русь «генеалогической федерацией», которая, после Любечского съезда 1097 г., превращается в «политическую»132. Как «политическую конфедерацию» рассматривает Русь Х–XI вв. украинский исследователь А.Б. Головко133. Под этой конфедерацией он понимает «всю совокупность (систему) славянских этнополитических образований Восточной Европы, которые находились между собой в весьма противоречивом процессе этнического, экономического, политического, культурного и духовного взаимодействия. Далеко не все составные этой конфедерации пребывали в составе государственно-политического организма… с центром в Киеве». Более того, «полное объединение всех славян в составе Руси наблюдается» лишь в правление Владимира Святославича. С началом эпохи удельной раздробленности, с формированием «из княжеств-наместничеств земельных княжеств», что стало явью уже в середине XII в., «можно говорить о существовании в составе бывшей Руси большого количества государственных организмов, которые имели много при-26

знаков суверенности». Однако «древнерусская политическая конфедерация не исчезла, а лишь видоизменилася, превратившись в конфедерацию земель-княжеств»135.
С точки зрения И.Н. Данилевского, Киевская Русь – зыбкое и довольно аморфное объединение, «которое громко именуется Киевской Русью или Древнерусским государством». «...В качестве рубежа существования» оного «принято считать рубеж первой-второй четвертей XII в.». Однако эта «эфемерная конструкция» начала «рассыпаться на “составляющие”… гораздо раньше», когда «еще в самом начале XI в.» из ее состава выпало Полоцкое княжество136.
В трактовке политической природы древнерусской государственности XII – первой трети XIII в., в значительной степени, сохраняются подходы, выработанные еще в советской науке. Особо жизненными оказались идеи В.И. Довженка, В.Т. Пашуто и Л.В. Черепнина (П.П. Толочко, Н.Ф. Кот-ляр и др.), И.Я. Фроянова (А.Ю. Дворниченко, Ю.В. Кривошеев, А.В. Майоров, А.В. Петров и др.), присутствующие в современных исследованиях как в прямом, так и в трансформированном виде. С одной стороны, поэтому, речь ведется о «феодальной раздробленности», которая, однако, не привела к разрушению Древнерусского государства, а лишь изменила его форму, превратив из единоличной монархии в федеративную137, а с другой – о «дофеодальном периоде» и городах-государствах, как форме древнерусской, доклассовой по природе, государственности. Однако у большинства представителей «санкт-петербургской школы» в последнее время наблюдается значительный спад интереса к рассматриваемой проблеме, преобладает стремление выйти за рамки домонгольского периода, проследить эволюцию социальных и политических институтов в сложных условиях ордынского ига, формирования «русско-литовской» и «московской» государственности138.
Некоторые исследователи придерживаются традиционной схемы. Например, М.Б. Свердлов ведет речь о трех основных типах социально-политических систем второй трети XII – первой трети XIII в.: «1) княжеской монархической власти в княжествах Северо-Восточной, Юго-Восточной и Западной Руси (с различиями в мере полновластия); 2) Новгородской боярской республики с избираемыми магистратами и… договорными отношениями с князьями; 3) княжеств Юго-Западной и Южной Руси, где в равной мере оказались воздействующими на политический процесс княжеская власть, городское население и местная знать – бояре»139.
27

Рядом исследователей были предприняты попытки рассмотреть проблемы государственного устройства домонгольской Руси в терминологии рассматриваемого времени (А.А. Горский), и в соответствии с представлениями изучаемой эпохи (И.Н. Данилевский, А.П. Толочко, В.М. Рычка, В.В. Долгов). Например, по мнению А.А. Горского, сформировавшееся государство «состояло из волостей», управлявшихся князьями. «В XII в. ... на основе волостей… формируется система самостоятельных политических образований» – земель140.
И.Н. Данилевский, с одной стороны, писал об эфемерности Киевской Руси, а с другой, касаясь вопроса о том, как «воспринимали современники то состояние, которое нынешние историки характеризуют как “период феодальной раздробленности”, “удельный период”…» отмечал: «Парадокс ведь заключается в том, что ни у кого – ни из наших предков, ни из наших современников – судя по всему, не возникает никаких сомнений, что Русь как единое целое даже в таком “лоскутном” состоянии как-то умудряется сохраняться. Мало того, именно в период “раздробленности” процессы этнической и культурной консолидации явно нарастают…»141. Анализ материала привел исследователя к выводу, что «новая “модель” существования единой “Русьской земли”, представляющей теперь систему множества суверенных “государств”, была найдена и легитимирована», на основе «завещания Ярослава», созданного по образцу библейского сказания, о разделе земли между сыновьями Ноя. «Прежняя “государственная” идея была сохранена: все князья отныне держали “отчину свою”, но при этом над “Русьской землей” “была рука Божия, даровавшая им единое сердце, чтоб исполнить повеление царей и князей, по слову Господню”. Связующим звеном при этом, несомненно, выступала церковная организация, глава которой носил титул митрополита Киевского и “всея Руси”»142. В качестве особой отличительной черты русских государств, «от Руси Киевской и… до Российской империи», И.Н. Данилевский отмечал их милленаристский характер143. О теологическом по преимуществу характере древнерусского «государства» И.Н. Данилевский писал и в последующих работах144.
Отдавая должное автору, много сделавшему в плане развития истори-ко- и культурно-антропологического подходов к древнерусской истории, правильного прочтения источников и т.д., нельзя не отметить его излишнюю увлеченность поисками параллелей древнерусским текстам в Священном писании, тотальную «теологизацию» древнерусских по-28

литико-идеологических и этнокультурных реалий. Наконец, если мы все-таки примем игру автора, кто являлся носителем всех этих «теологических» идей? Были ли единодушны в таком их восприятии даже представители узкого круга интеллектуальной элиты того времени, не говоря уже о широких слоях населения, пребывающего, в основной своей массе, в язычестве. Насколько корректно в таком случае ставить вопрос о восприятии «государства» «глазами современников»? Может быть, корректнее конкретизировать этих «современников»?
В этом плане более продуктивным представляется подход, использованный А.П. Толочко. По его мнению, «констатация отсутствия государственного единства и даже отрицание существования государства как такового малопродуктивны, так как очевидно противоречат общему настрою, тону и, собственно, букве наших источников. Чтение летописи не оставляет сомнений в том, что для современников такое государство существовало». Касаясь формы такого государства, исследователь отвергает представления о нем в «территориальном, бюрократическом, централизованном виде». Идеи федеративного устройства, или конфедерации, примиряющие противоположности, и позволяющие «найти такое определение государственной формы, которое допускало бы одновременно существование обеих тенденций: распада, объединения», к сожалению, неприменимы для раннего средневековья. Тем не менее, по его мнению, «образ государства» в науке был найден давно, «благодаря разным вариациям так называемой родовой теории. Однако представители этой теории полагали, что государство возникает после распада «родового быта». «Между тем, государство уже существовало. Семья – это и была “форма” государства. Рюриковичи… были сакральным княжеским родом, для которого власть является имманентной сущностью, а государство – единым возможным способом существования. Государство… является самим этим родом, оно непосредственно индентифицируется с ним»145. Другими словами – «государство Русь является формой сожительства одной семьи, которая является и историческим собственником этого государства, и эмпирическим ее отождествлением, и, что самое главное, идеальной формой существования этого государства»146.
Основные положения и выводы А.П. Толочко принял В.М. Рычка. По его мнению, о Киевской Руси, как государстве, можно вести речь со времен княгини Ольги. Ее переговоры в Константинополе имели «определяющее значение для легитимации Киевского государства в тогдаш-29

нем христианском мире. Став крестницей императрицы Елены, киевская княгиня продемонстрировала… свое духовное родство с византийским императорским домом. Соответственно с тогдашними представлениями восточных и южных славян их государственность будто бы происходила из Византии». Принятие христианства при Владимире «окончательно закрепило эту легитимность или угосударствило государственность»147.
Тенденции, заложенные в трудах И.Я. Фроянова и А.Ю. Дворничен-ко развил В.В. Долгов. По его мнению, каждая городовая волость воспринималась древнерусским населением в качестве «своеобразной коллективной личности», в каковом качестве они «сменили в общественной психологии древние племена». Касаясь восприятия Руси глазами современников, автор отметил, что «пути осмысления феномена Руси летописцем… отличались от того шаблона, с которым часто подходят к его произведению» современные исследователи. В центре внимания летописца «не народ и не государство», а «земля/страна», в неразрывном единстве территории, общности [этнической?– В.П.], культурного и политического пространства148.
Упорно пытаясь взглянуть на древнерусскую государственность «глазами современников» исследователи, на наш взгляд, не учитывают в должной мере тот факт, что восприятие того, что они сами понимают под государством не было единым у «современников». Не является оно таковым и сейчас. Сами исследователи между собой не могут прийти к сколько-нибудь взаимоприемлемому решению, что не позволяет добиться и приемлемой степени корреляции результатов научного анализа. «Простота» решения, порой, обманчива. Например, А.П. Толочко, казалось бы, нашел общую для современных нам представлений точку соприкосновения – территориальный/географический образ государства, сформированный картою149. Но то, что очевидно для любого осведомленного в географии человека, далеко не очевидно для того, кто плохо знает (либо вообще не знает) карту (сейчас это большинство молодого поколения)150. Проведи мы исследование о том, как представляют наши современники государство, какие образы у них ассоциируется с ним, картина получилась бы весьма пестрая. Тем не менее, определенная закономерность проявляется и в таком калейдоскопе: для кого-то это носители власти; для кого-то – образы «лесов, полей и рек» и т. п. Поэтому корректнее рассматривать такие «образы» по отдельным источникам (ведь здесь отражается индивидуальное восприятие автора) и в контексте
30

полисемантичности самого восприятия. В этом плане отметим упоминавшуюся работу А.Ю. Дворниченко, в которой он выявил целую палитру связанных с городом ассоциаций, возникавших в представлении древнерусского человека. Она, кстати, является первым, и наиболее удачным исследованием такого рода не только в отношении города, но и государства (учитывая государствообразующую роль древнерусского города).
Не следует также забывать, что попытки «подстраиваться» под мироощущения далеких предков, стремление их глазами посмотреть на современную им действительность эффектны с точки зрения постановки исследовательской задачи. Однако, в любом случае, это будет восприятие современным человеком (да простится нам подобный литературный прием) восприятия человека древнего.
В свое время в дореволюционной русской и украинской историографии сложились представления об упадке Киева в XII в. и переходе центров древнерусской государственности во Владимир-Залесский и Галич. Более того, Владимир виделся многим историкам (особенно после работ С.М. Соловьева), как форпост новых государственных порядков, приведших к формированию самодержавия. Эти взгляды, в существенной степени, оказали воздействие на советскую историографию вопроса. Работы И.Я. Фроянова и А.Ю. Дворниченко показали необоснованность такого подхода151. Тем не менее, инерция историографической традиции оказалась весьма мощной. Недавно «владимиро-центристская» и «галицко-центристская» концепции подверглись критике, однако с иных позиций, в работах А.А. Горского152 и В.П. Коваленко. Взамен В.П. Коваленко предложил, условно назовем, концепцию полицентризма153. По его мнению, усобицы 1146–1169 гг. стали Рубиконом в истории Киевской Руси. На смену огромной полиэтничной империи Рюриковичей, неуклонно трансформировавшейся в конфедерацию земель-княжеств, «пришла эпоха политического полицентризма». В общественном сознании XII–XIII вв.» отсутствовало восприятие этого времени, которое историки называют «эпохою феодальной раздробленности», как эпохи гибели, окончательного распада Руси. «Действительно, как выясняется, большинство русских князей во второй половине XII – первой половине XIII в. боролись не за разрушение единого государства, а… за его интеграцию, однако отстаивали при этом свой собственный вариант возобновления ее прошлого единства и, понятно, под своими стягами
31

и собственным руководством (предводительством)». Одна из ключевых ролей в этом принадлежала Киеву, который «оставался едва ли не главным символом целостности государства»154.
Несколько иначе трактует проблему роли Киева С.В. Семенцов, разработавший, по его словам, особую методику «выявления именно мнений древнерусского населения» о роли отдельных городов и территорий, базирующуюся «на методах социологических исследований, математической статистики, информатики»155. Для анализа автор взял Лавренть-евскую, Ипатьевскую и Новгородскую первую летописи (далее – Н1Л), анализ осуществлялся по периодам: «VIII–Х вв. (до 1000 г.), XI в. (1001– 1100 гг.), XII в. (1101–1200 гг.), 1-я половина XIII в. (1201–1250 гг.)»156. Автор, конечно, пытался учесть региональные особенности летописных сводов. Однако он не принял во внимание их состав, что, фактически, свело на нет все предпринятые им усилия. Особенно большие погрешности в анализе относятся к первым двум периодам, которые охватываются Повестью временных лет (далее – ПВЛ), содержащейся и в Лаврентьевском, и в Ипатьевском сводах, являющейся, по сути, киевским летописанием. Если учесть, что при написании Н1Л, также как и ПВЛ, использовался, в той или иной степени, Начальный летописный свод (южно-русский, киевский, по своему происхождению), то получается, что С.В. Се-менцов проводил «социологический опрос», фактически, у нескольких киевских летописцев. Немудрено, что для периода до 1000 г. такая методика выявила преимущество Киева и Царьграда. По мнению автора, «как показывает анализ, Киев и Царьград уже тогда были равнозначны в общерусском общественном сознании»157. Но, во-первых, не в общественном сознании, а у вышеназванных летописцев. Во-вторых, в условиях малоинформативности ПВЛ и Н1Л в отношении данного периода, наличия в них многих бессобытийных лет, известия о походах на Константинополь и тексты договоров и дали соответствующий «социологический эффект». Не мудрено поэтому, что когда эпоха походов на Константинополь прошла (в XI в. известен только поход 1043 г.), значимость Царь-града «в общественном мнении» моментально упала. Зато южнорусские летописцы не забыли о Киеве. Поэтому автор статьи с воодушевлением уведомляет читателя: «С колоссальным информационным отрывом обозначен Киев…, фактически ставший единственной столицей древнерусского государства данного периода»158. XII век – время развития оригинального местного летописания и в Новгородской, и в Ростово-32

Суздальской землях. Поэтому ситуация, естественно, выправляется. В первую группу автор уже зачисляет «18 крупнейших столичных городов», хотя и отмечает, что «бесспорными лидерами в общественном сознании данного периода были Киев и Новгород…»159. Наконец, для первой половины XIII в. в «первую группу» попали 5 «столичных центров». «Безоговорочным лидером в общественном сознании Древней Руси стал Новгород. На втором месте оказался Владимир на Клязьме», на третьем Галич. Последние места в первой группе поделили Киев и Чернигов160. На этом основании делается вывод о том, что «столичная значимость Киева постепенно уменьшалась, а роль Новгорода последовательно повышалась». К началу XIII в., «по данным» автора, «Новгород стал в летописном информационном поле главным городом Древней Руси»161.
К сожалению, С.В. Семенцов опять не учитывает того обстоятельства, как менялся состав означенных летописных сводов. Фактически, для данного периода он имеет дело с новгородским, владимирским и галич-ским летописанием. Черниговское до нас не дошло. Серьезные проблемы для рассматриваемого времени существуют и в отношении киевского летописания. Исследователи сомневаются, сохранялось ли оно после 1200 года162. Но даже если мы примем точку зрения тех, кто ведет речь о существовании после 1200 г. «беспрерывной летописной традиции» в Киеве, о ее существенном влиянии «на местное летописание XIII в. и формирование общерусского летописания XIV–XV вв.»163, приходится признать, что эта традиция до нас не дошла. А потому, по словам Н.Ф. Кот-ляра, «история Киева и Приднепровской Руси XII столетия известна науке неизмеримо лучше, чем следующего, XIII ст.»164.
Конечно, определенную закономерность даже при такой несовершенной методике выявить можно. Однако не нужно, вслед за автором, считать «неожиданным… то, что в целом по обобщенным данным супергородами в общественном сознании Древней Руси были Киев и Новгород». (Это, собственно, было ясно и до проведения данного исследования). Нельзя признать корректным последовавший затем вывод: «Древняя Русь во многом была государством с двумя главными столицами, с двумя центрами государственности. С учетом хронологической динамики выявляется последовательное затухание столичности Киева с одновременным нарастанием столичности Новгорода. Новгород – безусловная вершина древнерусской государственности с XII в.»165. О том, что Новгород с XII в. «вышел на первую позицию» повторяется
33

и в заключительном выводе статьи166. Однако такой вывод противоречит результатам, полученным самим автором по XII в.167.
Таким образом, специально разработанная замысловатая методика социологического опроса древнерусского населения не сработала, да и не могла сработать. Кроме того, С.В. Семенцов, как мы видели, широко применяет понятие «столичность», как базовое, для определения значимости и престижности главных городских центров, но не уточняет в каком именно значении, что не позволяет в полной степени оценить оригинальность его построений.
Нередко в отношении Руси X–XI, и даже XII–XIII вв. применяется понятие «империя»168. Однако лишь немногие исследователи расшифровывают это понятие. Так, для Я.Н. Щапова, «характерным… признаком» империи является многоэтничность, «т.е. существование в ней наряду с основным, нередко преобладающим численно, политически и экономически этносом также других народов, различными путями вошедших в ее состав»169. На сходных позициях находится и Е.А. Мельникова. В.Б. Перхавко дополняет данную конструкцию такими признаками империи, как насильственный характер («в большинстве случаев») объединения племен и народов «вокруг восточнославянского ядра», «относительный характер государственного единства», наличие центробежных сил, ослаблявших «государственную мощь» и т.п.170.
Украинский исследователь С.Д. Федака, склонен рассматривать империю как надгосударственное образование искусственного типа, способом существования которого является агрессия. Под эту категорию, полагает он, подпадает и Киевская империя, представлявшая собой конгломерат очень разных княжеств. Империя эта окончательно распалась в 30-е г. XII столетия, после того, как колонии догнали метрополию в своем развитии171.
По мнению А.Б. Головко, понятие “империя” используется в узком и широком смысле. В узком – «по отношению к Римской империи и государственным образованиям», сформировавшимся в средневековую эпоху и претендовавшим «на римское имперское наследство». В широком смысле “империя” «часто применяется по отношению к самым разным по времени существования и религиозно-политическому развитию государствам», с большой территорией и многочисленным населением, состоящим из множества народов». В этом смысле, «вероятно, можно рассматривать вопрос о возможности использования такого понимания по отношению к Руси». Во избежание путаницы, А.Б. Головко пред-34

лагает использовать в отношении древнерусского и подобных ему государственных организмов характеристику «государственное образование имперского типа (государство-империя)». По его мнению, «государство-империя Русь просуществовала до середины XII в., то есть до времени, когда киевский политический центр еще мог в достаточной мере мощно влиять на ситуации в восточнославянском мире»172.
О многообразии форм государственной и политической организации домонгольской Руси ведет речь Г. Семенчук. По его словам, «государственно-политическая история народов Восточной Европы IX–XIII вв.» развивалась в «диалектическом разнообразии форм. Так, моментами существовало средневековое государство-империя с центром в Киеве, так же существовали лоскутные конфедерации, дуумвираты, и триумвираты; в другие периоды мы наблюдаем яркие факты конфронтации между политическими субъектами и бесспорную государственную самостоятельность этносов и территорий»173. По мнению же А.Н. Ти-монина, «Древнерусское государство так и не смогло развиться в настоящую империю – оно представляло собой нечто среднее между конфедерацией и ранней империей»174.
Взгляды на Древнюю Русь как империю подверглись обоснованной критике со стороны А.А. Горского. По его мнению, «серьезных оснований видеть в Киевской Руси государство имперского типа нет. Типологически она ближе не Византийской империи и империи Каролингов, а моноэтничным европейским государствам средневековья»175.
Динамичность историографической ситуации на постсоветском пространстве, обусловленная сменой научных парадигм, активизацией тенденций на многолинейный подход в изучении процессов социогенеза и политогенеза, обострением национальных, социальных и политических противоречий (которые, увы, не могли не сказаться на исторической науке), не располагает к серьезным обобщающим выводам. Можно вести речь лишь о предварительных итогах и тенденциях развития.
Новые направления в изучении восточнославянского политогенеза, наметившиеся в 1960-е гг. и нашедшие логическое завершение к началу 1990-х гг., представляли собой, с одной стороны, отход от ортодоксального марксизма в его советском варианте. С другой стороны – это была попытка, не отрываясь от глубинной сущности системообразующего учения, использовать другие системы познания (например – элементы цивилизационного подхода).
35

По сходному сценарию, но с хронологическим «запаздыванием»176, развивалось другое направление в изучении политогенеза, начало которому положило проникновение на отечественную почву неоэволюцинист-ской схемы развития социальной организации, с ее теорией вождества. Новые идеи, в принципе, не противоречили основополагающим выводам советских ученых, полученным в ходе изучения т.н. потестарных и позднепотестарных обществ и, на определенном этапе, как и последние, следовали (или пытались следовать) в русле творческого развития марксизма (наглядный пример – работы А.П. Моци). Эта тенденция, направленная на синтез, а не на противопоставление отечественных и зарубежных традиций, в известной мере, присутствует и на современном этапе изучения древнерусского политогенеза (Е.А. Мельникова, Н.Ф. Кот-ляр, Е.А. Шинаков и др.), несмотря на то, что в работах отдельных представителей данного направления наметился полный (как правило, более демонстративный, чем сущностный) разрыв с марксистской традицией (например, Е.В. Пчелов). Помимо прочего, такому положению вещей способствует то, что теория вождества, родившаяся в недрах западной историографии, не является антимарксистской по своей направленности и коррелируется с наработками советской «потестарной» этнографии.
Вместе с тем, современная историографическая ситуация в существенной степени подвела итоги исторической по накалу страстей полемики 1970–1980-х гг. Итоги эти «в пользу» И.Я. Фроянова и его последователей. Разработанные «ленинградскими» тогда еще учеными положения о доклассовом характере древнерусского общества и древнерусской государственности (равно как и выводы о невозможности подвести социальные конфликты в Древней Руси под категорию классовой борьбы) выдержали испытание временем. Напомним, что полемика тогда велась, прежде всего, по этим вопросам, которые были базовыми, принципиальными для советской историографии. Оппоненты прямо, естественно, «поражения» не признали, однако сам факт отказа от своих прежних точек зрения, от постулатов классовой обусловленности государствогенеза – красноречивее любых признаний. Об этом же свидетельствует и изменение тональности критики. Например, отошли в прош-лое упреки в отходе от марксизма, в отрицании феодального, классового общества и классовой борьбы в Древней Руси и т.п. Однако, как и прежде, присутствует досадное непонимание как самой концепции И.Я. Фроянова, так и отдельных ее составляющих. Например, в трак-36

товке одного из современных исследователей, И.Я. Фроянов и его ученики отрицают, якобы, «наличие на Руси домонгольского периода противостоящих друг другу в социально-экономическом и социально-политическом отношении общественных слоев»177. Но суть то концепции состоит в том, что в Древней Руси была налицо имущественная и социальная дифференциация, но классы еще не сложились. Противоречия и «противостояния» были, но не имели классового характера.
Выдержали испытание временем и положения о важной роли городов и веча. Другое дело, что вопрос о социальной природе веча по-прежнему следует считать открытым, как и вопрос о типологии древнерусской государственности.
Конечно, концепция И.Я. Фроянова не идеальна, не лишена недостатков и противоречий, что, кстати, никогда не скрывали сами ее представители. Наименее разработанное и наиболее слабое звено в концепции – период трансформации суперсоюза племен в систему независимых городов-государств (конец Х–XI в.). Ведь если в конце Х в. завершается в основных чертах процесс деструкции родо-племенных связей, то Киевская Русь из суперсоюза племен должна была трансформироваться в иной тип объединения. И сам И.Я. Фроянов, и А.Ю. Двор-ниченко данный вопрос обходят стороной, поскольку основное внимание сосредоточивают на процессе генезиса отдельных городов-государств.
Победа в некогда «стратегическом сражении» не гарантирует от поражений в будущем. Наука не стоит на месте. Появились новые методологические подходы, новая тематика исследований, многие традиционные проблемы и вопросы стали рассматриваться под нетрадиционным углом зрения. Наконец, кардинально изменилась социальная и общественно-политическая ситуация. В новых условиях не только «раскрепостились» исследователи, взращенные в советскую эпоху, но и сформировалось уже новое, молодое поколение ученых, не стесненных рамками жестких официальных догм, и не отягощенных грузом прежних ошибок и конформизма. Их, как правило, мало интересуют те вопросы, которые волновали исследователей 1970– 1980- х гг178. Формируется новое историографическое пространство, и задача каждого современного научного направления найти в нем свою нишу, не оказаться в отсеке «историографических традиций». Главное, чтобы местоположение и комфортность исследовательской нишы обеспечивалась научной составляющей, а не идеологическими и административными ресурсами.
37

Хронологические рамки настоящего исследования охватывают период с VI по начало XII столетия. Исходным пунктом являются первые достоверные письменные известия о славянах. Это было время выхода славян на историческую арену, их расселения, в том числе и в Восточной Европе, в ходе которого закладывались предпосылки формирования особой модели восточнославянского социо- и политогенеза. Конечным хронологическим этапом исследования является киевское правление Владимира Мономаха, когда завершается процесс оформления городов-государств, что предопределило, несмотря на временное восстановление господствующих позиций «Среднеднепровской Руси» и Киева, переход к новой форме политического существования русских земель. Центральным для настоящего исследования является XI столетие, как в плане значимости протекавших в это время политических, социальных и этнокультурных процессов, так и в плане недостаточной его изученности в современной историографии. Настоящая работа представляет собой попытку не только заполнить лакуну XI века в концепции «санкт-петербургской университетской школы», но и найти новые исследовательские дискурсы для решения традиционных вопросов. Автор отдает себе отчет, как в гипотетичности многих своих построений, так и в том, что отдельные исследовательские решения имеют постановочный, предварительный характер.
Выражаю искреннюю признательность всем, кто содействовал выходу в свет данного издания.
Примечания
1 Историографию «норманнской проблемы» см. ниже, с. 184–193.
2 См.: Пузанов В.В. Княжеское и государственное хозяйство на Руси Х–XII в. в
отечественной историографии XVIII– начала ХХ в. Ижевск, 1995. С. 8–9, 58–59; Он
же. К вопросу о княжеской власти и государственном устройстве в Древней Руси в
отечественной историографии // Древняя Русь: новые исследования. Вып. 2 / Под
ред. И.В. Дубова, И.Я. Фроянова. СПб., 1995. С. 204–205.
3 Леонтович Ф.И. Задружно-общинный характер политического быта древней
России // Журнал министерства народного просвещения. 1874. Ч. 174. С. 206.
4 См.: Рубинштейн Н.Л. Русская историография. М., 1941. С. 223–233;
Шевцов В.И. Густав Эверс и русская историография // Вопр. истории. 1975.
38

№ 3. С. 55–70; Пузанов В.В. Княжеское и государственное хозяйство на Руси Х–XII вв... С. 15.
5 Костомаров Н. И. Мысли о федеративном начале Древней Руси // Костома
ров Н.И. Исторический монографии и исследования. СПб., 1872. Т. 1. С. 1–49;
Ф.И. Леонтович. Указ. соч.; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории
русского права. 4-е изд., доп. Киев, 1905; Сергеевич В. И. Вече и князь. Русское
государственное устройство и управление во времена князей Рюриковичей:
Исторические очерки. М., 1867; Корф С. А. История русской государственнос
ти. СПб., 1908. Т. 1 и др. – См.: Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государ
ства Древней Руси. Л., 1988. С. 8–12; Пузанов В.В. К вопросу о княжеской власти
и государственном устройстве в Древней Руси... С. 208.
6 Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 13.
7 Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 368, 450–514; Юшков С.В. Об
щественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949.
С. 67, 139–144, 391–403; Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества
ХII–ХIII вв. М., 1982. С. 403–589; Мавродин В.В. Образование древнерусского
государства и формирование древнерусской народности. М., 1971. С. 144 и др.;
Рогов В.А. Государственный строй Древней Руси: Учебное пособие. М., 1984.
С. 5–6, 44, 62–70, 79. – Советские историки, на ином методологическом уровне,
вернулись к старой «татищевско-карамзинской» схеме «монархии Киевской и
республики Новгородской» (См.: Пузанов В.В. К вопросу о княжеской власти и
государственном устройстве в Древней Руси... С. 208–211).
8 Довженок В.Й. Про давньоруську державнiсть в перiод феодальної роз-
дробленостi // Археологiя. Київ, 1954. Т. 10. С. 28–30; Його ж. Київ – центр Русi
в перiод феодальної роздробленостi // Український iсторичний журнал (далее –
УIЖ). 1959. № 6. С. 89–98.
9 Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шушарин В.П., Щапов Я.Н.
Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 76 и др.
10 Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства
Х – начала ХIII в. // Исторические записки. М., 1972. Вып. 89. С. 353–408.
11 Толочко П.П. Древняя Русь: Очерки социально-политической истории.
Киев, 1987. С. 208–223.
12 Назаренко А.В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X–XI вв.) //
Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования.
1985 год (далее – ДГ). М., 1986. С. 149–157.
13 См: Пузанов В.В. Феномен И.Я Фроянова и отечественная историческая
наука // Фроянов И.Я. Начало христианства на Руси. Ижевск, 2003. С. 6–11;
39

Алексеев Ю.Г., Пузанов В.В. Проблемы истории средневековой Руси в трудах И.Я. Фроянова // Исследования по Русской истории и культуре: Сборник статей к 70-летию профессора Игоря Яковлевича Фроянова / Отв. ред. Ю.Г. Алексеев, А.Я. Дегтярев, В.В. Пузанов. М., 2006. С. 3–23.
14 В основных чертах фрояновская концепция политогенеза оформилась
после выхода в свет монографии 1980 г.
15 Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л.,
1980.
16 Там же. С. 236 и др.
17 Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси //
Становление и развитие раннеклассовых обществ: город и государство / Под
ред. Г.Л. Курбатова, Э.Д. Фролова, И.Я. Фроянова. Л., 1986. С. 198–311; Они же.
Города-государства Древней Руси. С. 252, 265–267 и др.
18 Фроянов И.Я. К истории зарождения русского государства // Из истории
Византии и византиноведения. Л., 1991. С. 61–93.
19 Там же. С. 83–84, 92–93.
20 Там же. С. 92.
21 Там же. С. 93 и др.
22 Дворниченко А.Ю. Городская община и князь в древнем Смоленске // Го
род и государство в древних обществах. Л., 1982. С.140–146; Он же. Эволюция
городской общины и генезис феодализма на Руси // Вопр. истории. 1988. № 1.
С. 58–73; Кривошеев Ю.В. Социальная борьба в Северо-Восточной Руси и проблемы
генезиса феодализма // Вопр. истории. 1988. № 8. С. 49–63; Пашин С.С. Галицкое
боярство XII–XIII вв. // Вестн. Ленингр. ун-та. 1985. Сер. 2. Вып. 4. С. 15–21; Пет
ров А.В. Социально-политическая борьба в Новгороде в середине и второй полови
не XII в. // Генезис и развитие феодализма в России. Вып. 11. Проблемы истории
города / Отв. ред. И.Я. Фроянов. Л., 1988. С. 25–41, и др.
23 Дворниченко А.Ю. Город в общественном сознании Древней Руси IX–
XII вв. // Генезис и развитие феодализма в России: Проблемы идеологии и
культуры: К 80-летию проф. В.В. Мавродина. Л., 1987. С. 20–30.
24 Там же.
25 Там же. С. 30. – А.Ю. Дворниченко близок к истине. В русских источни
ках, порой, начало Русской земли связывается с возникновением городов и,
как следствие, волостей (См., напр.: «…летописание князеи и земля Русския,
и како избра богъ страну нашу…, и грады почаша бывати по местом, преже
Новгородчкая волость и потом Кыевская, и о поставлении Киева…» (ПСРЛ.
Т. 3. М. 2000. С. 103).
40

26 Дворниченко А.Ю. Эволюция городской общины... С. 58–73; Он же.
Русские земли Великого княжества Литовского: Очерки истории общины,
сословий, государственности (до начала ХVI в.). СПб., 1993; Кривошеев Ю.В. О
средневековой русской государственности (К постановке вопроса). СПб., 1995;
Пашин С.С. Боярство и зависимое население Галицкой (Червонной) Руси XI–
XV вв.: Автореф. канд. дисс. Л., 1986; Он же. Каланные и ордынцы в Червонной
Руси XV в. (к вопросу о происхождении королевских слуг) // Вестн. Ленингр. ун
та. 1986. Сер. 2. С. 90–93; Петров А.В. О борьбе «старейших» с «меньшими» и
выступлениях «крамольников» в Новгороде во второй половине XIII в. // Вестн.
Ленингр. ун-та. 1991. Сер. 2. Вып. 1. С. 20–27 и др.
27 Ермаловiч М.I. Старажытная Беларусь: Полацкi i новагародскi перыяды.
2-е выд. Мiнcк, 2001. С. 55–56.
28 Это проявляется: в отрицании существования древнерусской народности; в
тенденции рассматривать формирование белорусской государственности сквозь
призму Полоцкого и Туровского княжеств, объявляемых первыми белорусскими
государствами; в изображении Киевской Руси конгломератом разных племен и
народов, искусственным и кратковременным военно-политическим образованием
и т.п. – См., напр.: Гiсторыя Беларусi: У 6 т. Т. 1. Старажытная Беларусь: Ад перша-
пачатковага засялення да сярэдзiны XIII ст. Мiнcк, 2000. С. 215–222, 323–330; Тара-
саỷ С.В. Полацкая зямля Х–XI стст. Перадумовы утварэння Полацкай зямлi //
Труды VI Международного Конгресса славянской археологии. Т. 1. Проблемы
славянской археологии / Отв. ред. В.В. Седов. М., 1997. С. 92–98; Краỷцэвiч А.
Асноỷныя храналагiчныя рубяжы этнiчнай гiсторыi Беларусi // Гiстарычны
Альманах. 2002. Т. 7 и др. – Впрочем, среди белорусских ученых имеют место
и другие мнения (См., напр.: Загарульскi Э.М. Заходняя Русь. IX–XIII стст.
Мiнcк, 1998; Лысенко П.Ф. Туровская земля IX–XIII вв.: 2-е изд. Минск, 2001.
Марзалюк I. Гiстарычная самаiдэнтычнасць насельнiцтва Беларусi ỷ 11–17
стст. // Гiстарычны Альманах. 2001. Т. 5 и др.).
29 Павленко Ю.В. Основные закономерности и пути формирования ран
неклассовых городов-государств // Фридрих Энгельс и проблемы истории древ
них обществ. Киев, 1984. С. 169–217.
30 Там же. С. 183–184 и др.
31 Новосельцев А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной
Европы и Кавказа. М., 1990 и др.
32 См.: Пузанов В.В. Феномен И.Я Фроянова и отечественная историческая
наука. С. 5–30; Алексеев Ю.Г., Пузанов В.В. Указ. соч. С. 3–23.
33 См.: Крадин Н.Н. Вождество: современное состояние и проблемы
41

изучения // Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности / Отв. ред. В.А. Попов. М., 1995. С. 11–61; Крадин Н.Н., Скрынникова Т.Д. Империя Чингис-хана. М., 2006. С. 35–36.
34 Моця А.П. Давньоруська народнiсть // УIЖ. 1990. № 7. С. 5.
35 Моця А.П. Там само. С. 5; Його ж. Населення пiвденно-руських земель
IX– XIII ст. Київ, 1993. С. 54; Його ж. Схiднослов’янське суспiльство напередоднi
утворення Київскої Русi // Давня iсторiя України. Т. 3. Слов’яно-Руська доба. Київ,
2000. С. 477.
36 От редколлегии // ДГ. 1992–1993 гг. М., 1995. С. 4.
37 Подр. см.: Пузанов В.В. О спорных вопросах изучения генезиса восточ
нославянской государственности в новейшей отечественной историографии // Сред
невековая и новая Россия: К 65-летию профессора Игоря Яковлевича Фроянова / Отв.
ред. В.М. Воробьев, А.Ю. Дворниченко. СПб., 1996. С. 148–167.
38 Мельникова Е.А. К типологии становления государства в Северной и Восточ
ной Европе (Постановка проблемы) // Образование Древнерусского государства.
Спорные проблемы: Чтения памяти чл.-кор. АН СССР В.Т. Пашуто. Москва, 13–15
апреля 1992 г. Тез. докл / Отв. ред. А.П. Новосельцев. М., 1992. С. 38–41; Она же. К
типологии предгосударственных и раннегосударственных образований в Северной и
Северо-Восточной Европе (Постановка проблемы) // ДГ. 1992–1993 гг. С. 16–33.
39 См. также: Мельникова Е.А. К типологии контактных зон и зон контактов:
скандинавы в Западной и Восточной Европе // Восточная Европа в древности и
средневековье: Контакты, зоны контактов и контактные зоны: XI Чтения памяти
члена-корреспондента АН СССР Владимира Терентьевича Пашуто. Москва, 14–
16 апреля 1999 г. Материалы конф. / Отв. ред.Е.А. Мельникова. М., 2003. С. 20
40 Котляр Н.Ф. О социальной сущности Древнерусского государства IX –
первой половины Х в. // ДГ. 1992–1993 гг. С. 33–49; Он же. Между язычеством
и христианством (эволюция древнерусской государственности в Х веке) //
Восточная Европа в древности и средневековье: Язычество, христианство,
церковь: Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР Владимира Терен
тьевича Пашуто. Москва, 20–22 февраля 1995 г. Материалы конф. / Отв. ред.
А.П. Новосельцев. М., 1995. С. 25–28.
41 Пчелов Е.В. К вопросу о времени возникновения Древнерусского государ
ства // Альтернативные пути к ранней государственности. Международный сим
позиум / Отв. ред. Н.Н. Крадин, В.А. Лынша. Владивосток, 1995. С. 117–127.
42 Котляр Н.Ф. Древнерусская государственность. СПб., 1998. С. 16.
43 Он же. О социальной сущности Древнерусского государства… С. 42–43.
44 Пчелов Е.В. Указ. соч. С. 125.
42

45 Там же. С. 120, 121–122.
46 Никольский С.Л. О дружинном праве в эпоху становления государственности
на Руси // Средневековая Русь. Вып. 4 / Отв. ред. А.А. Горский. М., 2004. С. 5.
47 Там же. С. 41.
48 Ричка В.М. Київська Русь: проблеми, пошуки, iнтерпретацiїї // УIЖ. 2001.
№ 2. С. 26.
49 Там само. С. 26–27.
50 Там само. С. 26–28.
51 Войтович Л.В. Середнi вiки в Українi: хронологiя, проблеми перiодизацiї //
УIЖ. 2003. № 4. С. 138.
52 Моця А.П. Поляни-руси та iншi лiтописнi племена пiвдня Схiдноϊ Європи//
А сє єго срєбро: Збiрник праць на пошану члена-кореспондента НАН Укра- ϊни
Миколи Федоровича Котляра з нагоди його 70-рiччя / Вiдп. ред. В. Смолiй. Киϊв,
2002. С. 17–18.
53 Соловьев К.А. Властители и судьи: Легитимация государственной власти в
Древней и Средневековой Руси: IX – первая половина XV в. М., 1991. С. 29–30.
54 Там же. С. 30, примеч. 9.
55 Мельникова Е.А. К типологии предгосударственных и раннегосударствен-
ных образований… С. 21.
56 Там же. С. 22–23.
57 Соловьев К.А. Потестарные отношения в Древней и Средневековой Руси
IX–первой половины XV веков: Историографические очерки. М., 1998. С. 14–15.
58 См., например: Там же. С. 100–101 и др.
59 Равно как и на постановку С.Л. Никольским вопроса о дружинном праве.
60 Горский А.А. Дружина и генезис феодализма на Руси // Вопр. истории. 1984.
№ 9; Он же. Древнерусская дружина. М., 1989; Он же. Русь: От славянского
Расселения до Московского царства. М., 2004. С. 97–99.
61 Он же. Древнерусская дружина. С. 33, 59–74 и др.
62 Он же. Русь... С. 109–114.
63 А.А. Горский ведет речь о дани-налоге, как главном признаке феодальной
корпоративной собственности «военно-дружинной знати», игравшей на Руси
«ведущую роль в формировании… господствующего класса феодального
общества» (Горский А.А. Древнерусская дружина. С. 32–33, 82–86 и др.).
64 Мельникова Е.А. К типологии предгосударственных и раннегосударствен-
ных образований… С. 17–18.
65 Ф.Л. Морошкин выделял следующие государственные элементы («стихии»):
дружины, кровнородственные объединения (семейства, роды, племена), город-
43

ские общины. Государство – следствие союза первых двух элементов. «Семейства и роды составляли материальный элемент государства; дружина – формальный элемент» (Морошкин Ф.Л. Гражданское право по началам Российского законодательства // Юридический вестник. 1862. № 1. С. 2–4). Городские общины были представлены двумя вольными городами – Новгородом и Псковом (Там же. С. 5–6). Н.П. Ламбин первым в отечественной историографии выступил с концепцией о существовании в Древней Руси верховной дружинно-корпоратив-ной собственности, основанной на феодальных началах. – Подр. см.: Пузанов В.В. Княжеское и государственное хозяйство на Руси Х–XII в....С. 39–40.
66 Пузанов В.В. О спорных вопросах... С. 160–162.
67Тимонин А.Н. Проблемы генезиса Древнерусского государства. Уфа, 1997. С. 59; Свердлов М.Б. Становление и развитие правящей элиты на Руси VI–XIV вв. // Правящая элита Русского государства IX – начала XVIII в.: Очерки истории / Отв. ред. А.П. Павлов. СПб., 2006. С. 40, примеч. 58.
68 Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь: Очерки социально-политических
отношений в домонгольский период: Князь, бояре и городская община. СПб.,
2001. С. 30.
69 Баран Я.В. Суспiльний лад та соцiальнi вiдносини // Давня iсторiя Украϊни.
С. 156.
70 Там само. С. 157.
71 Там само. С. 160.
72 Там само. С. 145–163.
73 См.: Пузанов В.В. Образование Древнерусского государства: межэтни
ческий симбиоз и иерархия территорий // Долгов В.В., Котляров Д.А., Криво-
шеев Ю.В., Пузанов В.В. Формирование российской государственности:
разнообразие взаимодействий «центр–периферия» (этнокультурный и социально-
политический аспекты). Екатеринбург, 2003. С. 108.
74 Шинаков Е.А. Образование древнерусского государства. Брянск, 2002. С. 12,
30–33 и др.
75 Там же. С. 31–32.
76 Он же. Племена Восточной Европы накануне и в процессе образования
Древнерусского государства // Ранние формы социальной организации: генезис,
функционирование, историческая динамика / Отв. ред. В.А. Попов. СПб, 2000.
С. 309–314, 333–334.
77 Он же. Образование древнерусского государства. С. 297.
78 О не вполне удачных опытах изучения процессов восточнославянского
политогенеза К.А. Соловьевым речь велась выше.
44

79 См., напр.: Тимонин А.Н. Указ. соч. С. 77.
80 Там же. С. 58.
81 Там же. С. 102.
82 Там же. С. 103. – Далее встречаем: « … Объединением Новгорода и Киева
было положено только начало образованию Древнерусского государства» (Там
же. С. 142–143).
83 Там же. С. 104.
84 Там же. С. 111–114.
85 Видимо, «военно-монархический» и «тиранический режим» к тому вре
мени пал, или, возможно, по мнению А.Н. Тимонина, установилась особая во
енно-монархически-вечевая тирания, основанная на бесправии («поголовном
рабстве подданных), с одной стороны, и на зависимости «тирана» от поголовно
находящихся в рабстве подданных, собиравшихся на вече, с другой?
86 Тимонин А.Н. Указ. соч. С. 134–141.
87 Момотов В.В. Формирование русского средневекового права в IX–XIV вв.
М., 2003. С. 44.
88 Там же.
89 Там же. С. 45–46.
90 В данном случае автор выразился не вполне удачно. Поскольку получается,
что сам институт «военной демократии» как таковой «можно использовать при
характеристике возникновения публичной власти в средневековой Руси» (каким,
спрашивается, образом?). Однако, буквально через несколько предложений,
автор пытается исправиться (правда неуклюже): «“Военную демократию” в
качестве термина можно использовать для характеристики начальной фазы
государственности…». Почему уж тогда было не написать просто: «Термин
“военная демократия” можно использовать…»?
91 Момотов В.В. Указ. соч. С. 45–46.
92 См., напр.: Альтернативные пути к цивилизации: Кол. монография / Под
ред. Н.Н. Крадина, А.В. Каратаева, Д.М. Бондаренко, В.А. Лынши. М., 2000.
С. 328–330 и др.; Крадин Н.Н., Скрынникова Т.Д. Указ. соч. и др.
93 Котышев Д.М. Княжеские элиты и городские общины в Южной Руси XI–
XII вв. // Елiти i цивiлiзацiйнi процеси формуванння нацiй / Головн. ред. О.О. Ра-
фальский. Киϊв, 2006. Т. 1. С. 235–240.
94 Необходимо иметь ввиду, что о суперсложном вождестве Н.Н. Крадин
ведет речь применительно к кочевым империям. Например, в одной из пос
ледних работ Н.Н. Крадина, написанной совместно с Т.Д. Скрынниковой,
подчеркивается, что «те общества, которые ранее интерпретировались как
45

зачаточные ранние государства [речь идет о типологии ранних государств Х.Дж.М. Классена и П. Скальника. – В.П.], правильнее было бы определять как сложные или (если речь идет о кочевых империях) суперсложные вождества» (Крадин Н.Н., Скрынникова Т.Д. Указ.соч. С. 504).
95 Котышев Д.М. Указ. соч. С. 235;
96 Он же. Киев–Белгород–Вышгород: из истории взаимоотношения города и
пригородов Киевской земли // Слов’янськi обрiї. Київ, 2006. Вип. 1. С. 119.
97 Он же. Княжеские элиты и городские общины в Южной Руси XI–XII вв.
С. 235.
98 См., например: Крадин Н.Н. Вождество: современное состояние и
проблемы изучения. С. 12–13 и др.; Крадин Н.Н., Скрынникова Т.Д. Указ. соч.
С. 503; Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX–
XII вв.): Курс лекций. М., 1999. С. 161–162 и др.
99 Пузанов В.В. Некоторые методологические аспекты изучения проблемы ге
незиса восточнославянской государственности в постсоветской историографии //
Историки в поиске новых смыслов: Сб. научных статей и сообщений участников
Всероссийской научной конференции, посвященной 90-летию со дня рождения
проф. А.С. Шофмана и 60-летию со дня рождения проф. В.Д. Жигунина. Казань,
7–9 окт. 2003 г. / Отв. ред. Г.П. Мягков, Е.А. Чиглинцев. Казань, 2003. С. 200 и др.
100 Котышев Д.М. Киев–Белгород–Вышгород: из истории взаимоотношения
города и пригородов Киевской земли. 1. С. 118.
101 Тимонин. А.Н. Указ. соч. С. 102.
102 Пчелов Е.В. Указ. соч. С. 119, 121. – На принципиальное различие этих
понятий указывал Н.Н. Крадин (Крадин Н.Н. Вождество: современное состояние
и проблемы изучения. С. 19).
103 Пчелов Е.В. Указ. соч. С. 121.
104 Баран Я.В. Вказ. пр. С. 156, 157, 160.
105 Шинаков Е.А. Племена Восточной Европы... С. 303, 334.
106 Данилевский И.Н. Древняя Русь... С. 78.
107 Там же. С. 80.
108 Там же. С. 161–163.
109 Там же. С. 164.
110 Там же. С. 168. – В качестве недостатка концепции И.Я. Фроянова, И.Н. Да
нилевский отмечает то, что «она не отвечает на простой и в то же время очень
важный вопрос: как представляли это государство его подданные (а заодно и
правители)» (Там же). Вряд ли можно безоговорочно согласится с последним
заявлением авторитетного исследователя. Во-первых, «вопрос» этот отнюдь
46

не «простой». Во-вторых, ответ на него, в известной степени, содержался в статье А.Ю. Дворниченко, который одним из первых, если вообще не первый, обратился к данной проблеме на древнерусском материале.
111 Там же. С. 164–165 и др.
112 Там же. С. 163.
113 По словам самого И.Н. Данилевского.
114 О точке зрения Х.Дж.М. Классена см. также ниже, с. 200–201.
115 Губанов И.Б. Х век на пути к раннему государству (Возникновение Древ
ней Руси – о гипотетическом и очевидном в современном норманнизме) // Скан
динавские чтения 2000 года: Этнографические и культурно-исторические аспекты.
СПб., 2002. С. 88.
116 «…В середине Х столетия происходит коренная трансформация про-
тогосударственной многоплеменной структуры с преобладанием даннических
отношений, описываемой Константином Багрянородным, в Древнерусское
раннесредневековое государство» (Губанов И.Б. Указ. соч. С. 89).
117 См.: Пузанов В.В. О спорных вопросах… С. 151–153.
118 Свердлов М. Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси.
Л., 1983. С. 88–89. – См.: Пузанов В.В. О спорных вопросах... С. 149–153.
119 Свердлов М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси
VI–первой трети XIII в. СПб., 2003. С. 84, 657 и др.
120 Там же. С. 84.
121 Там же. С. 657 и др.
122 См., например: Свердлов М.Б. Образование Древнерусского государства
(историографические наблюдения) // Образование древнерусского государства.
Спорные проблемы. С. 65; Он же. Образование Древнерусского государства
(историографические наблюдения) // ДГ. 1992–1993 гг. С. 12–13; Он же.
Становление феодализма в славянских странах. СПб., 1997. С. 50–51, 123 и др.
123 Он же. Домонгольская Русь. С. 657–658.
124 Он же. Становление и развитие правящей элиты на Руси... С. 30–31, 40,
примеч. 58.
125 Пузанов В.В. К вопросу о политической природе древнерусской госу
дарственности в постсоветской историографии // Вестник С.-Петерб-го ун-та.
2006. Вып. 3, август. Серия 2 история. С. 9.
126 То есть, «догосударственное государство»?
127 Буквально – «властное государство». Есть еще и «невластные государства»?
128 Лукин П.В., Стефанович П.С. [Рецензия] // Средневековая Русь. Вып. 6 /
Отв. ред. А.А. Горский. М., 2006. С. 380. – Рец. на: Свердлов М.Б. Домон-
47

гольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI–первой трети XIII в. СПб.:Академический проект, 2003. 736 с. – Следует отдать должное авторам рецензии, взявшим на себя труд прочесть и проанализировать весьма объемное и трудно читаемое сочинение. Рецензия в целом имеет критическую направленность. Создается впечатление, что основная (если, практически, не вся) заслуга М.Б. Свердлова, с точки зрения рецензентов, заключается в том, что он «совершенно справедливо», «очень дельно», «по существу», «критикует фантастические», «противоречащие источнику и здравому смыслу» «построения И.Я. Фроянова» (Там же. С. 371, 382, 386, 390, 392, 400). Следует указать так же на неправомочность противопоставления теории «государственного феодализма» и «марксистской» концепции феодализма, допускаемого авторами (Там же. С. 373–374). Концепция «государственного феодализма» Л.В. Черепнина была не менее марксистской, чем, например, «вотчинная» концепция Б.Д. Грекова.
129 Сагановiч Г. Нарыс гiсторыi Беларусi ад старажытнасцi да канца XVIII ст.
Мiнск, 2001.
130 Семянчук Г. Полацкая зямля ỷ сiстэме палiтычных адноciн Усходняй
Еỷропы IX–XI стст. // Беларусь памiж Усходам i Захадам: Праблемы мiжнацыян.,
мiжрелiгiйн. i мiжкультур. ỷзаемадзеяння, дыялогу i сiнтэзу. Мiнск, 1997. Ч. 2.
С. 11–12; Он же. Усяслаỷ i Яраславiчы. Спецыфiка палiтычных адносiнаỷ
Полацка i Кiева у другой палове XI ст. // Україна в Центрально-Cхiднiй Європi
(з найдавнiших часiв до XVIII ст.). Вип. 2. Київ, 2002. С. 42–43.
131 Назаренко А.В. Указ. соч. С.149–157; Он же. Порядок престолонаследия
на Руси X–XII вв.: Наследственные разделы, сеньорат и попытки десигнации
(типологические наблюдения) // Из истории русской культуры. Т. 1 (Древняя
Русь). М., 2000. С. 500–520.
132 Петрухин В.Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия // Из истории русской
культуры. Т. 1. С. 195–198.
133 Головко О.Б. Формування державних утворень у Схiднiй Європi в IX – пер-
шiй половинi XIII ст. // Україна в Центрально-Схiднiй Європi. 2004. № 4. С. 78–79.
134 Там само. С. 78–79.
135 Там само. С. 79–80.
136 Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (XII–
XIV вв.): Курс лекций. М., 2001. С. 21–22.
137 Разновидностью «федеративной теории» являются представления о «конфеде
рации земель-княжеств» (Головко О.Б. Вказ. пр. С. 79–80; Коваленко В.П. Полiтичне
становище пiвденноруських земель в XII–XIII ст. // Україна в Центрально-Схiднiй
Європi... Вип. 2. С. 77. Ср.: Коваленко В.П. Полiцентризм давньоруської iсторiї XII–
48

XIII ст. // Ruś Kiyowska i Polska w Średniowieczu (X–XIII w.). Киевская Русь и Польша
в Средние века (Х–XIII вв.): Materiały konferencĵi Instytutu Historii PAN. Warszawa,
6–7. X. 1998 / Pod. red. S. Byliny. Warszawa, 2003. S. 94) и др.
138 Эта тенденция наметилась уже в 1980-е гг. в исследованиях А.Ю. Двор-
ниченко и С.С. Пашина (см. примеч. 26). В настоящее время – это работы
самого И.Я. Фроянова, А.Ю. Дворниченко, С.С. Пашина, Ю.В. Кривошеева,
А.В. Петрова, И.Б. Михайловой. См.: Фроянов И.Я. О возникновении монархии
в России // Дом Романовых в истории России / Отв. ред. И.Я. Фроянов. СПб.,
1995. С. 20–46; Он же. Драма русской истории: На путях к Опричнине. М.,
2007; Дворниченко А.Ю. К проблеме восточнославянского политогенеза //
Ранние формы политической организации... С. 294–318; Он же. Русские
земли Великого княжества Литовского; Он же. Литовско-русское государство:
историографические и источниковедческие заметки // Государство и общество.
История. Экономика. Политика. Право. 2002. № 1. С. 39–50; Кривошеев Ю.В.
Русь и монголы: Исследование по истории Северо-Восточной Руси XII–XIV вв.
СПб., 1999; Он же. Средневековые русские земли-государства и становление ве
ликорусской государственности // Долгов В.В., Котляров Д.А., Кривошеев Ю.В.,
Пузанов В.В. Указ. соч. С. 249–290; Михайлова И.Б. Служилые люди Северо
Восточной Руси в XIV – первой половине XVI века: Очерки социальной
истории. СПБ., 2003; Пашин С.С. Червонорусские акты XIV–XV вв. и грамоты
князя Льва Даниловича. Тюмень, 1996; Он же. Перемышльская шляхта второй
половины XIV – начала XVI века: Историко-генеалогическое исследование.
Тюмень, 2001; Петров А.В. От язычества к Святой Руси: Новгородские усобицы
(к изучению древнерусского вечевого уклада). СПб., 2003 и др.
139 Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. С. 659–660.
140 Там же. С. 130–146, 334–335 и др.
141 Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (XII–
XIV вв.). С. 26–27.
142 Там же. С. 39.
143 Там же. С. 180–181.
144 См., напр.: Данилевский И.Н. Древнерусская государственность и «народ
Русь»: возможности корректного описания // Ab Imperio. 2001. № 3. С. 147–168; Он
же. Повесть временных лет: Герменевтические основы источниковедения летопис
ных текстов. М., 2004. С. 214–226.
145 Толочко О.П. Русь: держава i образ держави. Київ, 1994. С. 9–10 и сл.
146 Там само. С. 30–31.
147 Ричка В.М. Київська Русь… С. 26–28.
49

148 Долгов В.В. Очерки истории общественного сознания Древней Руси
XI–XIII веков. Ижевск, 1999. С. 222 и др.; Он же. Древняя Русь: мозаика эпохи.
Очерки социальной антропологии общественных отношений XI–XVI вв.
Ижевск, 2004. С. 7–17.
149 Толочко О.П. Вказ. пр. С. 3.
150На самом деле и для людей сведущих в географии не все так очевидно.
Даже, казалось бы, со стилизованным географическим контуром «государства», рисуемым на эмблемах, сувенирной продукции и т.п. возникают серьезные проблемы. Достаточно вспомнить 1999 г., когда избирательный блок «Отечество – Вся Россия», по ошибке, поместил на своей эмблеме контуры не России, а СССР. Ошибка была замечена не сразу и масса агитационной продукции с географическими контурами СССР распространилась по стране.
151 Фроянов И. Я. Киевская Русь...; Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-
государства Древней Руси, и др.
152 По словам А.А. Горского, «оснований говорить о политическом превос
ходстве Владимиро-Суздальского княжества над всеми другими русскими
землями в домонгольский период нет» (Горский А.А. Русь... С. 147–153).
153 О полицентризме домонгольского времени, но определяемом «системой неза
висимых и полузависимых городов-государств» вел речь и автор этих строк: Пуза
нов В.В. О феодализме в России // Государство и общество. 1999. № 3–4. С. 203.
154 Коваленко В.П. Полiцентризм давньоруської iсторiї XII–XIII ст. S. 101–102.
155 Семенцов С.В. Значение территорий Приневья и Приладожья в обществен
ном сознании Древней Руси и Скандинавии // Скандинавские чтения 2000 года...
С. 98–103.
156 Там же. С. 100–104 и др.
157 Там же. С. 105.
158 Там же. С. 106.
159 Там же. С. 108–109.
160 Там же. С. 111–112.
161 Там же. С. 114.
162 См., напр.: Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв.
СПб., 1996. С. 95.
163 Стависький В. I. Киϊв и киϊвське лiтописання в XIII столiттi. Киϊв, 2005.
С. 103 та iн.
164 Котляр Н.Ф. Передмова // Стависький В. I. Вказ. пр. С. 4.
165 Семенцов С.В. Указ. соч. С. 118.
166 Там же. С. 136.
50

167 «1101–1200 годы…. Бесспорными лидерами в общественном сознании
данного периода были Киев (69983,27/204) и Новгород (36731,36/166)…» (Семен-
цов С.В. Указ. соч. С. 108). Как видим, по большинству выделенных автором позиций
(указаны им в скобках) Киев в XII в. превосходит Новгород.
168 Сагановiч Г. Нарыс гiсторыi Беларусi...; Семянчук Г. Полацкая зямля... С. 10
и др.; Моця О. З «мiфiв народiв свiту» // Ruthenica. Т. 1. Київ, 2002. С. 67; Дар-
кевич В.П. Происхождение и развитие городов Древней Руси // Вопр. истории. 1994.
№ 10; Баран В.Д., Залiзняк Л.Л., Зубар В.М., Нiмчук В.В., Отрощенко В.В., Сеге
да С.П. Етнiчна та етнокультурна iсторiя Украϊни. Т. 1, кн. 2. Киϊв, 2005. С. 279.
169 Щапов Я.Н. Очерки русской истории, источниковедения, археографии. М.,
2004. С. 122.
170 Мельникова Е.А. К типологии становления государства в Северной и
Восточной Европе. С. 41; Перхавко В.Б. Этнические, политические и конфес
сиональные особенности «империи Рюриковичей» // Ad fontem / У источника:
Сборник статей в честь Сергея Михайловича Каштанова. М., 2005. С. 205–207.
171 Федака С.Д. Полiтична iсторiя України-Русi доби трансформацiї iмперiї
Рюриковичiв (XII столiття). Ужгород, 2000. С. 291–292.
172 Головко А.Б. Формування державних утворень у Схiднiй Європi в IX – першiй
половинi XIII ст. С. 81–82.
173 Семянчук Г. Полацкая зямля… С. 10.
174 Тимонин А.Н. Указ. соч. С. 179.
175 Горский А.А. Русь... С. 115–120.
176 Как следствие – в новых социальных и общественно-политических
условиях, со всеми вытекающими отсюда нюансами.
177 См., напр.: Горский А.А. Русь… С. 99.
178 Если и интересует, то, как правило, в плане неприятия и критики концепций
оппонентов своих учителей.
51

ЧАСТЬ I
ДРЕВНИЕ СЛАВЯНЕ И «ИНИИ ЯЗЫЦИ»: ТРАДИЦИОННОЕ
СОЗНАНИЕ И НОРМЫ ПОВЕДЕНИЯ (к вопросу о формировании основ межкультурного диалога как одном из факторов социо- и политогенеза)
Вопрос о происхождении славян весьма сложен. Письменные источники впервые фиксируют их под собственным именем, начиная с VI в. на огромных пространствах Европы, и характеризуют как многочисленные и многолюдные племена. Археологически славяне надежно прослеживаются с этого же времени, и потом уже не теряются из поля зрения исследователя. Однако ни одной более ранней достоверно славянской археологической культуры, равно как ни одного надежного письменного известия о славянах предшествующего времени не найдено. Все имеющиеся попытки в этом плане можно считать лишь, с большей или меньшей степенью аргументации, очередными логическими построениями, испытывающими острый дефицит надежного фактического материала. Не вдаваясь в сущность современной полемики по проблеме славянского этногенеза, постараемся отметить лишь отдельные исходные моменты, необходимые для раскрытия заявленной темы исследования.
В настоящее время с достаточной степенью уверенности можно признать, что единая славянская общность кристаллизируется сравнительно поздно – в первой половине I тыс. н.э. В процессе расселения славян, начинается распад общеславянского языка. Однако в VI–VII вв. «еще не было самостоятельных славянских языков и групп языков, а вместе с тем не было и сформировавшихся славянских народностей»1.
Таким образом, славяне достаточно поздно выходят на поприще мировой истории, что способствовало длительному сохранению близости языка, духовной и материальной культуры, основных черт общественного строя. Более того, в VI–VII вв. эти различия были минимальными. Со временем они нарастали, особенно в тех регионах славянского расселения, где была сильна рецепция античных традиций и наиболее агрессивное воздействие формирующейся христианской
52

цивилизации. Вместе с тем, не следует забывать, что расселение славян в Восточной Европе происходило на громадной континентальной территории, на которой проживали этносы, находившиеся, зачастую, на более низкой степени общественного развития, чем сами пришельцы. Эти обстоятельства, по верному заключению Л.В. Даниловой, «не только не содействовали прогрессу общественных отношений у восточных славян, но, напротив, в неблагоприятных естественно-географических и исторических условиях вызывали подчас попятное движение»2.
Из вышесказанного следует, что предки восточных славян в VI–VII вв. находились на той же стадии развития, что и остальные славяне. Выделить их из общей массы склавинских и антских племен еще невозможно3.
Выход на мировую историческую арену славяне осуществляют, находясь на стадии родоплеменного строя. Социальная структура у склавинов и антов VI–VII вв. была достаточно проста. Она сводилась, в основном, к оппозиции свой – чужой, свободный – несвободный. Родовые традиции регулировали отношения в обществе, являясь несущей конструкцией социальных связей. Регламентированность жизни была жесткой и обусловливалась, как и все общественные отношения и институты внешней, сверхъестественной санкцией. Поэтому права сородича защищались традициями, на страже которых стояла родовая организация. Закабаление сородича сородичем исключалось4. Градация в среде свободных была выражена слабо и не имела ничего общего с системой господства-подчинения. Весь народ обладал правом на участие в родовой и племенной собственности, представлял собой вооруженную силу (народное ополчение) и принимал непосредственное участие в управлении (народное собрание) племенем. Образно говоря, понятия «народ», «войско», «власть» не были четко разграничены в сознании людей того времени, зачастую являясь тождественными. По словам Маврикия Стратега, «племена склавов и антов одинаковы и по образу жизни, и по нравам; свободные, они никоим образом не склонны ни стать рабами, ни повиноваться, особенно в собственной земле»5. Они, дополняет Прокопий Кесарийский, «не управляются одним человеком, но издревле живут в народовластии, и оттого у них выгодные и невыгодные дела всегда ведутся сообща»6.
Во многом сходную картину наблюдаем и у восточных славян VIII– IX вв., у которых консервация традиционного быта была ощутимее, чем у большинства их южных и западных собратьев. Несмотря на прогресс
53

производительных сил и консолидацию племенных объединений, появление первых раннегородских центров (наблюдаемое в отдельных регионах Восточной Европы) и укрепление наследственной княжеской власти (прослеживаемое, в основном, чисто логическим путем) сознание оставалось еще родоплеменным по сути. Во всяком случае, восточных славян этого времени отделяла от антов и склавинов гораздо меньшая дистанция, чем от древнерусского населения XI–XII вв. Поэтому сложные процессы межэтнического взаимодействия на территории Восточной Европы, основные черты ментальности восточных славян и отдельные стороны социо- и политогенеза невозможно понять без учета предшествующего периода их истории в рамках славянской общности и без анализа аналогичных процессов, протекавших у их южных и западных сородичей в VIII–IX вв.
Очерк 1. Особенности первобытной психологии и институт гостеприимства у древних славян
Как известно, первобытная психология – защитная в своей основе, направленная на «сохранение кровнородственного коллектива в его борьбе с природой и соседями»7. Не случайно поэтому, свой всегда противопоставлен чужому, эта противоположность в человеческом коллективе является одной из древнейших»8. Чужое – незнаемое и пугающее. В мифологизированном сознании древнего человека чужой – носитель вредоносной магии, колдовства, обладающего разрушительной силой для его собственного кровнородственного коллектива9. Отсюда табу в глубокой древности на общение с иноплеменниками, специальные магические ритуалы, направленные на нейтрализацию этого враждебного воздействия при посещении иноплеменниками общины10.
Боязнь чужаков понятна. Чужое приходило большой бедой в виде войны, тяжелых недугов и других лишений. Кровнородственный коллектив защищали не только и даже не столько живые сородичи. Первобытное мышление – «мистическое по своему существу»11, во всем видело противостояние сверхъестественных, магических сил: богов, всевозможных духов и т.п. Сам родственный коллектив представлял собою сложную организацию из умерших, живущих и будущих поколений. Главной задачей живущих было сохранять эту нить преемственности, не дать погибнуть роду. Отсюда необходимость
54

строгой регламентации жизни, всех институтов, с целью сохранения «магического щита», недопущения его ослабления и разрушения. Поэтому любой поступок, выходящий за регламентационный ряд нес угрозу благополучию родичей, вызывал порицание и наказание. Ведь предки, духи или боги могли отвернуться от живущих, что не оставляло им шансов на выживание в борьбе с другими коллективами.
Одухотворялась, наделяясь могучими магическими силами, и «Мать сыра земля». Своя помогала, давала силы, чужая – вредила. По словам Дж. Фрезера, «вступая в незнакомую страну, дикарь испытывает чувство, что идет по заколдованной земле, и принимает меры для того, чтобы охранить себя как от демонов, которые на ней обитают, так и от магических способностей ее жителей»12. Ведь земля была неотделима от живущих на ней, являлась их естественным продолжением, «вторым я». Занимая определенную территорию, та или иная общественная группа, по словам Л. Леви-Брюля, «не только хозяин этой территории, имеющий исключительное право охотиться на ней или собирать плоды. Территория принадлежит данной группе в мистическом значении слова: мистическое отношение связывает живых и мертвых членов группы с тайными силами всякого рода, населяющими территорию, позволяющими данной группе жить на территории, с силами, которые, несомненно, не стерпели бы присутствие на ней другой группы»13. Кроме того, по воззрениям древних, земля сама по себе обладала неисчерпаемыми запасами сил14. Отсюда обычай у ряда славянских племен прах мертвых помещать в урны и водружать их на холмах или деревянных столбах по периметру границ владений рода15. Таким образом, получалась как бы двойная защита извне: со стороны предков, и со стороны земли.
В глубокой древности, поэтому, чужаков, как правило, уничтожали, либо, в определенных случаях, вводили в род посредством института адоп-ции. Кровная месть, являвшаяся важнейшим инструментом защиты кровнородственных коллективов, была неограниченной: весь род мстил роду обидчика16, что приводило, нередко, к полному уничтожению противника.
По мере развития общества (роста производительных сил, увеличения плотности населения, активизации межплеменных контактов и учащения конфликтов) эволюционирует система взаимоотношений с «чужими». Зарождается и совершенствуется институт гостеприимства. Обеспечивая гостю прием и защиту, он создавал условия для относительно устойчивых межплеменных контактов, налаживания экономических, культурных,
55

союзнических и, со временем, политических связей. В государствах древнего мира институт гостеприимства (например, древнегреческая проксения) мог превращаться в инструмент международно-правовой защиты иностранных купцов. Наибольшее развитие гостеприимство получило в эпоху «варварства» и в начальную фазу становления ранне-государственных образований. Сохранившийся у тех народов, которые в существенной мере сохранили устои традиционного быта, в древности он был распространен повсеместно. Вспомним древних греков, по представлениям которых гостям покровительствовал и защищал их сам Зевс. То же самое можно сказать и о германцах. Античные авторы, зараженные уже рационализмом цивилизации, не без удивления, а, порой, и не без восторга, свидетельствовали о гостеприимстве северных варваров. «Не существует другого народа, который с такой же охотою затевал бы пирушки и был бы столь же гостеприимен – писал Тацит о современных ему германцах. Отказать кому-нибудь в крове, на их взгляд, – нечестие, и каждый старается попотчевать гостя в меру своего достатка. А когда всем его припасам приходит конец, тот, кто только что был хозяином, указывает, где им окажут радушный прием, и вместе со своим гостем направляется к ближайшему дому, куда они заходят без приглашения. ... Если кто, уходя, попросит приглянувшуюся ему вещь, ее, по обычаю, тотчас же вручают ему. Впрочем, с такою же легкостью дозволяется попросить что-нибудь взамен отданного»17.
Не составляли исключения и славяне на варварской стадии развития. Несколько столетий спустя после Тацита, в начале VII в., Маврикий Стратег писал о славянах (антах и склавинах): «К прибывающим к ним иноземцам добры и дружелюбны, препровождают их поочередно с места на место, куда бы тем ни было нужно; так что если гостю по беспечности принявшего причинен вред, против него начинает вражду тот, кто привел гостя, почитая отмщение за него священным долгом»18. В последнем случае, видимо, речь можно вести о своеобразной кровной мести, поскольку в древности, наряду с кровным родством, существовало родство по пище и питью19.
Особо ценен рассказ Павла Диакона, поведавшего семейную историю о бегстве из аварского плена его прадеда Лопихиза. Не знавший пути и обессилевший от голода, он вышел к славянскому поселению, где его с риском для собственной жизни20 приютила пожилая славянка. «Движимая жалостью к нему, она спрятала его в своем доме и тайно давала ему
56

понемногу еды, чтобы не погубить его совсем, если сразу накормит его досыта». Когда Лопихиз окреп, она, «снабдив его провизией, указала путь на родину21.
Институт гостеприимства, выросший на языческой почве, особенно консервировался в языческой среде. В XII в., находясь в Вагрии, Ге-льмольду удалось, как он пишет, на собственном опыте убедиться в том, «что до тех пор знал лишь понаслышке, а именно, что в отношении гостеприимства нет другого народа, более достойного (уважения) чем славяне». Речь шла о балтийских славянах, закоренелых язычниках, упорно не желавших отказываться от веры предков. По словам автора-христианина, немало сделавшего для утверждения христианства среди славян, «принимать гостей они, как по уговору, готовы, так что нет нужды просить у кого-нибудь гостеприимства. Ибо все, что они получают от земледелия, рыбной ловли или охоты, все это они предлагают в изобилии, и того они считают самым достойным, кто наиболее расточителен. Это стремление показать себя толкает многих из них на кражу и грабеж. Такого рода пороки считаются у них простительными и оправдываются гостеприимством. Следуя законам славянским, то, что ты ночью украдешь, завтра ты должен предложить гостям. Если же кто-нибудь, что случается весьма редко, будет замечен в том, что отказал чужеземцу в гостеприимстве, то дом его и остатки разрешается предать огню, и на это все единодушно соглашаются, считая, что кто не боится отказать гостю в хлебе, тот – бесчестный, презренный и заслуживающий общего посмешища человек»22.
Описывая нравы ранов (руян), у которых «ненависть к христианству и жар заблуждений были... сильнее, чем у других славян», Гельмольд отметил, что они «обладали и многими природными добрыми качествами. Ибо им свойственно в полной мере гостеприимство, и родителям они оказывают должное почтение...», что является у славян первейшей среди добродетелей23.
Характерно, что и пруссы, такие же язычники, обладали, по сведениям Адама Бременского (которые повторяет Гельмольд) многими добрыми качествами, всегда приходя на помощь терпящим бедствие24. Еще одной важной отличительной чертой язычников, по словам Гельмольда, было отсутствие жадности, страсти стяжания25, одного из пороков современных ему христианских обществ (будь то германских или славянских), которому были подвержены и многие служители культа26.
57

Сходные известия содержатся у восточных авторов о гостеприимстве ру-сов. По словам Ибн Русте, они «гостям оказывают почет, и с чужеземцами, которые ищут их покровительства, обращаются хорошо, также как и с теми, кто часто у них бывает, не позволяя никому из своих обижать или притеснять таких людей. Если же кто из них обидит или притеснит чужеземца, то помогают и защищают последнего»27. Интересную подробность на сей счет приводит Гардизи: «И нет у них обыкновения, чтобы кто-либо оскорблял чужеземца. И если кто оскорбит, то половину имущества его отдают потер-певшему»28. Создается впечатление, что с момента выхода славян на сцену мировой истории в начале VI в., время для них как будто остановилось29. В этом нет ничего удивительного. Традиционные общества характеризуются живучестью и консервативностью. Характерно, что во всех вышеприведенных случаях речь идет об обществах не только языческих, но и находящихся во власти развитых, или еще весьма сильных, родовых традиций30.
Оба эти фактора со временем ослабевали, но еще долгое время имели действие, отдельные проявления которого можно найти по сей день. Поэтому естественно, что и на Руси официальное принятие христианства не привело к немедленному вытеснению языческих основ менталитета. Следует отметить и дофеодальный характер древнерусского общества31, в котором многие традиционные институты сохраняли свою действенность. Поэтому христианское «нищелюбие» здесь медленно вытесняло языческое «гостеприимство», существуя параллельно или, в отдельных случаях, накладываясь на него. Не только низшие слои общества, но и знать оставалась во власти традиционных представлений, с одной стороны, и не свободной от настроения «масс» – с другой. Интересный образчик подобного положения дел дает «Поучение» Владимира Мономаха детям: «...И боле же чтите гость, откуду же к вам придеть, или простъ, или добръ, или солъ, аще не можете даромъ, брашном и питьемь: ти бо мимоходячи прославять человека по всем землямъ, любо добрым, любо злымъ»32. Последняя мотивировка не оставляет сомнения в широком распространении института гостеприимства на рубеже XI–XII вв. и насущной необходимости следовать его правилам, чтобы не потускнел престиж хозяина и, что особенно важно в данном случае, князя33. Отдает Владимир Всеволодович дань и христианскому «нищелюбию»: «Всего же паче убогых не забывайте, но елико могуще по силе кормите...»34.
Не отрицая социально-экономическую обусловленность института гостеприимства, следует, в первую очередь, отметить его изначально выражен-58

ную религиозную составляющую. Еще Дж. Фрезер высказал догадку, что «тот же страх перед иностранцами, а не желание оказать им почести лежит, вероятно, в основе обрядов, которые иногда совершаются при их встрече, но цель которых четко не выявлена»35. Этим же целям служила и невероятная, на взгляд «цивилизованных» народов, расточительность «варваров».
Сказанное в полной мере относится и к древним славянам. Например, в народной традиции славян гость – «представитель чужого, иного мира»36. Само слово гость у славян «долгое время оставалось двузначным; выражаемые им понятия – недруг, который может обернуться другом, гость и хозяин одновременно»»37. «Превращение «чужого» в «гостя» связано с обрядовыми формами обмена, включающими пиры, угощения, чествования»38. Таким образом, видимо, устанавливалось родство по пище, которое «наряду с родством по крови известно самым разным народам»39. Не случайно и в гораздо более поздние времена существовала достаточно жесткая регламентация хождения в гости и приема гостей. Отдельные ее элементы сохранились до наших дней. Цель – обезопасить хозяйство и домочадцев от возможной порчи и урона40.
В пользу того, что ритуалы приема гостя были направлены на разрушение вредоносной магии, свидетельствует и упоминавшееся выше сообщение Гельмольда о том, что «если же кто-нибудь» у западных славян «будет замечен в том, что отказал чужеземцу в гостеприимстве, то дом его и остатки разрешается предать огню...»41. Таким образом, человек, отказавший гостю, не заключил с ним родство по пище и питью и, тем самым, не смог нейтрализовать враждебной магии. Его имущество, а вероятно, и он сам, оказались, тем самым, «испорченными». С целью нейтрализации враждебного воздействия чужой магии, «зараженное» имущество предавали огню41а. Естественно, что поставивший под угрозу благополучие единоплеменников – «бесчестный, презренный и заслуживающий общего посмешища человек».
Институт гостеприимства способствовал и такому распространенному у варварских народов явлению, как предоставление приюта тем, кто лишился крова и поддержки на родине, кому угрожала там смертельная опасность. У славян часто находили спасение и радушный прием вожди и представители знатных фамилий соседних племен, потерпевшие поражение в борьбе за власть дома. Так, по сообщению Прокопия Кесарийского, правивший лангобардами Вак, желая передать престол собственному сыну и отстранить от наследования власти своего пле-59

мянника Рисиульфа, добился ссылки последнего. Тот бежал к варнам, у которых проживали два его сына. Вак подкупил варнов, и они убили Рисиульфа. Один из его сыновей умер, а оставшийся в живых, Ильдигис, нашел спасение у славян. Во время разразившейся войны гепидов с лангобардами, он прибыл в распоряжение первых с большим отрядом, состоявшим из своих соотечественников и склавинов. Этой акции, видимо, предшествовали серьезные переговоры, так как, по словам Проко-пия, «гепиды надеялись возвести» Ильдигиса «на царство». Однако после заключения договора между лангобардами и гепидами Ильдигис вернулся к славянам вместе со своим отрядом и добровольцами из гепидов42.
Спустя почти два столетия, другой лангобард, фриульский герцог Пеммо, псоле того, как разгневанный король Лиутпранд отобрал у него герцогство, задумал, вместе со своими людьми, бежать «в страну славян». Бегство не состоялось, так как сын и преемник опального герцога умолил короля вернуть ему милость. Последовавшие затем события показали, что лучше бы Пеммо и его сподвижники бежали к славянам, так как по прибытию к королю они были заточены43.
Нередко славяне принимали у себя и обеспечивали приют более крупным группам иноплеменников. «Хроника Фредегара» донесла до нас рассказ о драматических событиях начала 30-х гг. VII в., когда, в результате раздоров в Аварском каганате из Паннонии вынуждены были бежать побежденные булгары («9 тысяч мужчин с женами и детьми»). Они обратились к королю франков Дагоберту с просьбой принять их на жительство. Король, отправил их на зимовку в Баварию. Рассредоточенные по домам баваров, булгары, «в одну ночь», по приказу Дагоберта, были убиты «с женами и детьми». В этой резне смогли выжить лишь Алциок «с семьюстами мужчинами с женами и детьми», которым удалось спастись «в марке винидов. После этого он со своими людьми прожил много лет с Валлуком, князем винидов»44.
Много времени спустя, в конце Х в., датский король Гарольд, тяжело раненый, спасаясь от врагов, бежал в «знаменитый город славян» Волин, где, «вопреки ожиданиям», был дружелюбно принят язычниками45 и т.п.
Значительная часть «чужаков» прибивалась в славянские племена во время боевых действий в составе рабов и перебежчиков. Вследствие особенности рабства у славян46, многие из невольников, по истечении определенного срока, получали свободу. Часть их возвращалась домой за выкуп, часть же оставалась на положении свободных и друзей.
60

Многие из них проникались интересами новой родины. Не случайно Маврикий Стратег указывал на необходимость «надежно стеречь» «так называемых перебежчиков» из числа бывших ромеев, которые могли из-за благосклонности к славянам дать неверные сведения византийскому войску47. В то же время подобная практика отношения с чужаками нередко, видимо, выходила боком гостеприимным славянам. Известен случай с одним из гепидов, жившем у славян и предавшемся ромеям. Новым хозяевам он помог не только ценными сведениями, но и конкретным делом. Введя в заблуждение славянского вождя Мусокия, он организовал переправу византийского отряда через реку и тайное ночное нападение на ничего не подозревавших славянских воинов. «Варвары» были перебиты сонными, а Мусокий, не протрезвевший еще от устроенных им накануне поминок по усопшему брату – взят в плен48.
Впрочем, и славяне не всегда отличались гостеприимством и дружелюбием в отношении прибывавших к ним иноземцам. Даже послы, отправляясь в «славинии», не всегда могли быть спокойны за свою жизнь. Менандр Протектор оставил нам интересные известия об аварском посольстве «к Даврентию и к тем, кто возглавлял народ» с требованием подчинения и уплаты дани. Гордый отказ славянского вождя49 – с одной стороны, высокомерные речи послов – с другой, переросли во взаимные «оскорбления и грубости». В результате страсти накалились настолько, что «славяне, не способные обуздать свою досаду» убили послов50.
Впрочем, вряд ли этот эпизод со стороны славян безоговорочно можно считать нарушением законов гостеприимства и неприкосновенности послов. Авары прибыли к ним с оскорбительным требованием, вели себя дерзко и вызывающе. Они вполне могли нарушить ту или иную запретную у славян норму поведения. Кроме того, убийство послов являлось своеобразным ответом хагану на его требования, в смысле отказа и решимости бороться до конца. Подобная практика была не редкой. Те же авары, по сообщению Менандра Протектора, несколько ранее предали смерти антского посла Мезамера, прибывшего к ним с целью выкупа пленных51. Ведь тогда в межплеменных отношениях главным источником права была сила, а главным решением споров – война. Авары чувствовали силу перед антами, поэтому и не церемонились, нанося им как можно более сильное оскорбление. Характерно, что каган, в качестве личного оскорбления воспринял не только убийство славянами его послов, но и отказ платить ему дань52. Поэтому отказ от уплаты дани
61

уже сам по себе вел к войне, что славяне хорошо понимали. Убийство послов, вероятно, являлось своеобразной демонстрацией решимости противостоять угрозам авар, демонстрацией своей уверенности и силы. Самонадеянность склавинов и Даврентия понятна. По словам Менандра Протектора, до того времени славяне опустошали ромейские пределы, их же земля не подвергалась вторжениям других народов53.
При оценке указанных событий, равно как и других стереотипов поведения людей того времени, следует также учитывать повышенную нервную возбудимость средневекового человека, о чем неоднократно говорилось в литературе54. Например, Й. Хейзинга писал: «... Повседневная жизнь возбуждала и разжигала страсти, проявлявшиеся то в неожиданных взрывах грубой необузданности и зверской жестокости, то в порывах душевной отзывчивости...»55. Историк имел ввиду городскую жизнь XIV–XV вв. в одних из наиболее развитых регионах тогдашней Европы. Можно только догадываться, насколько более сильными были эмоции и их проявления в варварском обществе.
Еще проще обстояли дела со случайно встретившимися посольствами к другим народам во время боевых действий. В скором времени после описываемых событий, славяне, в ходе вторжения в пределы империи, убили в Иллирии другого хазарского посла, который с немногочисленным византийским сопровождением возвращался из Константинополя к кагану56. Возможно, это был сознательный акт, возможно – проявление эмоций военной поры. Не исключено, что отряд, напавший на посла и ромейское сопровождение не разобрался в происходящем. Ко всему сказанному следует добавить, что посольство возвращалось с дарами57, которые и могли сыграть роковую роль в его судьбе. Тем более что послом пострадавший аварин являлся для ромеев, а не для славян. Как бы там ни было, вероятнее всего, это были славяне, находившиеся во враждебных отношениях с аварами.
Все же и по тем суровым временам убийство послов – неординарное событие. Не только в Византийской империи, но и в варварских королевствах Запада уже «сложился устойчивый церемониал приема послов»58, которому должны были так или иначе следовать и «славинии», активно вовлеченные в систему международных отношений того времени. Яркой иллюстрацией являются события 631/632 гг., приведшие к осложнению отношений между франками и королевством Само. В тот год на территории последнего славяне «в большом множестве
62

убили франкских купцов и разграбили их добро». Король Дагоберт отправил посла по имени Сихарий к Само, «добиваясь, чтобы (тот) приказал дать справедливое возмещение» за торговцев. Король славян отказался принять посла, вследствие чего тому пришлось прибегнуть к «маскараду»: переодевшись в славянские одежды Сихарий со своими людьми смог предстать перед Само и передать «ему все, что ему было поручено». Однако «ничего из того, что совершили его люди, Само не поправил, пожелав лишь устроить разбирательство, дабы в отношении этих и других раздоров, возникших между сторонами, была осуществлена взаимная справедливость». Сихарий повел себя «как неразумный посол», произнеся угрозы и оскорбления в адрес Само, за что был изгнан59.
В отличие от славянских вождей, принимавших и перебивших аварское посольство, Само предстает человеком, не только знавшим требования международного права того времени, но и не выходившим за их рамки. На фоне обострившихся противоречий с франкским королевством, он сознательно отказал послу в приеме, что считалось «актом в высшей степени недружественным»60. Отвечая на угрозы посла и его заявления о том, что «Само и народ его королевства должны-де служить Дагоберту»61, Само сказал: «И земля, которой владеем, Дагобертова, и сами мы его (люди), если только он решит сохранять с нами дружбу»62. По мнению ряда исследователей, Само здесь отстаивает «концепцию отношений с Франкским государством, определяя их как amiciciae: характерное для раннесредневековых варварских народов понимание «дружбы» как особого института международного права – формально установленные отношения полного равенства на основе взаимной верности и помощи советом и делом»63. Посол в грубой форме отверг это предложение, после чего и был изгнан «с глаз Само»64. Иными словами, не взирая на крайне вызывающее поведение посла, нарушившего установленный этикет (автор хроники называет его «неразумным послом»), Само не преступил грань дозволенного в отношении с ним.
Тем не менее, как мы видели, на территории, подвластной Само, произошло избиение франкских купцов, которое, судя по всему, осталось без последствий для его организаторов и исполнителей. Неясно также, какими мотивами оно было вызвано, какую роль играл здесь сам король, ответом на какие действия франков являлось и были ли с их стороны какие-либо действия. Из речи Само как будто следует, что убийству купцов предшествовал какой-то конфликт65. Вместе с тем известно, что
63

убийства и ограбления купцов не являлись чем-то исключительным для эпохи средневековья. Неудивительно, что и на территории «славиний» иноземные купцы не всегда, видимо, чувствовали себя в безопасности66. В «Чудесах св. Дмитрия Солунского», например, сообщается о двойственной политике велегизитов по отношении к жителям осажденной славянами Фессалоники. Они не участвовали в осаде и даже торговали с осажденными, но, в случае успеха штурмующих, готовы были присоединиться к победителям. Более того, из текста следует, что отправленных к ним за покупкой продовольствия горожан велегизиты убили бы в случае взятия города67. Конечно, рассматриваемый источник не заслуживает полного доверия. Житийный жанр, подчеркивающий деяния святого, во всем склонен усматривать проявление чуда. Поэтому и замысел велегизитов не удался, поскольку «заступничество мученика и здесь предупредило их»68. Не вызывает сомнений и то, что такие «незначительные» для бурной эпохи великого переселения народов явления, как гибель купцов, имели крайне мало шансов быть увековеченными в хрониках. В то же время, обида, нанесенная купцам, служила законным поводом к войне, что и видим в описанном случае со славянами и франками. Получив от посла отчет о проделанной миссии, Дагоберт двинул против королевства Само огромную армию69.
Имеющий универсальное значение, институт гостеприимства сыграл важную роль не только в налаживании межплеменных контактов, но и в постепенном, пусть медленном, затянувшемся на многие столетия, изживании неприязненного, враждебного отношения к «чужому», был первым шагом на долгом и трудном пути формирования терпимого отношения к представителям другого этноса, расы, иной конфессиональной принадлежности и носителям других культурных ценностей. О сложности и противоречивости этой эволюции свидетельствуют современные этнические, политические, социальные и конфессиональные противоречия и конфликты.
Очерк 2. Институт рабства у антов, склавинов и восточных славян: традиции и новации
Будучи базовой и древнейшей, оппозиция «свой» – «чужой» стояла у истоков деления общества на свободных и несвободных. Как показал И.Я. Фроянов, рабство возникло в первобытном обществе «как институт,
64

обслуживающий жизненно важные нужды древних людей, связанные с непроизводительной (религиозной, военной, демографической, матримониальной и пр.) сферой их деятельности»70. Однако даже в таком качестве данный феномен не мог получить сколько-нибудь зримые очертания до возникновения социально-экономической предпосылки рабства – появления устойчивого прибавочного продукта. До этого времени держать рабов не имело ни экономического (произведенный ими продукт практически полностью уходил бы на их содержание), ни престижного, матримониального и т.п. смысла (лишних ртов кормить было нечем). С появлением излишков ситуация менялась. Их можно было направить на расширенное воспроизводство, обмен и т.п. Они же способствовали росту потребностей, стремлению иметь все больше и больше. Правда, эти потребности выражались, прежде всего, в повышении социального престижа, инструментом чего и являлись в древности накапливаемые материальные богатства, в том числе и рабы. Поскольку в кровнородственных коллективах эксплуатация сородича сородичем исключалась, то рабом мог стать только чужой – иноплеменник. Главным и первое время единственным средством легитимации рабства была война.
Точно определить время возникновения рабства у славян не представляется возможным. Новые институты в традиционных обществах утверждаются очень медленно в силу консервативности сознания отягощенного всевозможными табу, отмена которых требовала сверхъестественной санкции. Попытки исследователей предельно сузить хронологические рамки появления рабства у славян, привязывая датировку к конкретным событиям, отраженным в источниках, вряд ли обоснованы и методологически корректны. Например, А.П. Моця, отмечая взаимосвязь между появлением рабства и началом эпохи военной демократии71, истолковал сведения Прокопия Кесарийского о походе72 трёхтысячного войска73 славян на Иллирик и Фракию (в ходе которого был штурмом взят приморский город Топир) как свидетельство о начале рабства у славян74. Оставляя в стороне методологическую корректность такой постановки, отметим неточности, допущенные А.П. Моцей в пересказе византийских источников и их весьма своеобразное толкование75.
Впрочем, сходные взгляды высказывались историками и раньше. И.Я. Фроянов, вполне обоснованно, подвергнул подобные построения развернутой критике76. В заблуждение исследователей вводила фраза, вырванная из общего контекста сочинения Прокопия Кесарийского:
65

«сначала славяне уничтожали всех встречающихся им жителей. Теперь же они, как бы упившись морем ... крови стали некоторых из попадавшихся им брать в плен, и поэтому все уходили домой, уводя с собой бесчисленные десятки тысяч пленных»77. На самом деле речь идет у Прокопия не о склавинах вообще, а конкретно о двух вышеназванных отрядах. Суть сводится к тому, что с момента вторжения в пределы Византии и до взятия Топира (в котором они, перебив мужчин, обратили в рабство детей и женщин), и отряд, взявший город, и отряд, действовавший параллельно, «не щадили никакого возраста»78. Теперь же и те, и другие, решили взять некоторых в плен, и вернулись с ними домой79. Поведение славян понятно: на начальной фазе набега, стремясь углубиться как можно дальше на территорию противника и сохранить высокие темпы движения, они не обременяли себя взятием пленных. И только на заключительном этапе военной экспедиции, перед возвращением домой, оба подразделения начинают захватывать и живую добычу, с которой покидают пределы империи. Таким образом, действия славян были продиктованы военной необходимостью80, а не появившимся внезапно желанием завести рабов.
Первое известие о рабах у славян содержится у Прокопия Кесарийс-кого, в рассказе о судьбе анта Хилвудия и его тезки – византийского полководца. Поскольку нам еще придется обращаться к этому сюжету, позволим себе кратко изложить его содержание.
Во время одной из экспедиций в пределы славян погиб византийский полководец Хилвудий, а спустя время на поле битвы встретились скла-вины и анты. В ходе сражения антский юноша, по имени Хилвудий, был пленен и порабощен одним из склавинов. Юный ант стал «чрезвычайно» преданным рабом и умелым воином, «и много раз рискуя за господина... весьма отличился и поэтому смог покрыть себя большой славой». Примерно в то же время анты совершили набег на Фракию, ограбив и поработив многих ромеев. Некто из пленённых, не находя других средств возвращения на родину, прибегнул к обману, уверив хозяина, что «в племени склавинов находится в рабстве Хилвудий, бывший ромейский полководец», скрывающий от варваров, кто он такой. Не подозревая подвоха, надеясь на богатое вознаграждение и почет от императора, ант соблазнился предложением своего раба и, появившись с ним у склавинов, за большие деньги купил Хилвудия. Каково же было его разочарование, когда он узнал правду. Купленный раб откровенно
66

изложил свою историю: «...Мол, родом он и сам ант, а сражаясь (вместе) с соплеменниками против склавинов... попал в плен к одному из противников, а нынче же, поскольку вернулся в отчие места, то впредь и сам будет свободен, по крайней мере по закону». Однако хитрый ромей настаивал на своем, доказывая, что Хилвудий скрывает истину, поскольку находится во враждебном окружении. Когда описанная история стала достоянием народа, «ради этого стали собираться почти все анты, (ибо) они считали это общим делом, думая, что им будут большие блага, раз уж они стали хозяевами ромейского полководца...». Угрозой наказания они заставили Хилвудия признать себя византийским военачальником.
В это время император Юстиниан прислал послов «именно к этим варварам», предлагая им поселиться в городе Турисе и обещая большие деньги за оборону границ Византии от кочевников. Анты согласились с предложением на том условии, что, поставив вновь Хилвудия «ромей-ским полководцем», император «даст (его) им в качестве сооснователя». Однако по пути в Константинополь лже-полководец был изобличен Нарсесом, арестован как самозванец и доставлен в столицу империи81.
Повествование Прокопия характеризует систему общественных отношений у славян VI в., наполняя ее конкретным содержанием. Так, мы видим, что пленный обращается в раба, становясь собственностью пленителя, а купленный раб – собственностью купившего его. Обращает внимание то обстоятельство, что Хилвудия принуждали на народном собрании признать себя византийским полководцем. Причем сами анты, видимо, искренне верили в это. Заподозрить их в хитрости сложно, поскольку Хилвудия готовили к отправке в Византию, где подлог легко было раскрыть (что и произошло на самом деле). Но если эта догадка верна, то он попал не в родное, а в какое-то другое антское племя, поскольку никто не мог его опознать и подтвердить истинность сказанного им. Более того, Хилвудий происходил из другого союза племен, поскольку в рамках такого объединения установление истины не представляло непосильной задачи. Предполагать наличие в это время антского суперсоюза племен вряд ли возможно82. В лучшем случае речь может идти о координации военных действий некоторыми племенными объединениями83, но не всех антов в целом. Определять антскую общность VI–VII вв. в потестарно-политических терминах нет оснований. Это метаэтническая общность, аналогичная склавинской, с устойчивым самосознанием84. Следовательно, базировалось она на этнической основе,
67

на представлении об общих корнях. Поэтому закабаление анта антом исключалось не только в рамках племени и союза племен85, но и в масштабе антского мира в целом. По справедливому замечанию В.И. Абаева, ант мог быть рабом у склавина, но не анта86.
Как бы там ни было, оказавшись в антских пределах, купленный в качестве раба (а не выкупленный), Хилвудий посчитал себя свободным «по закону». Данное обстоятельство заставляет подразумевать наличие определенных традиционных норм, распространяющихся только на антские племена. Из сюжета также следует, что интересы конкретного соплеменника и его рода, в случае необходимости, приносились в жертву племени (или союза племен). Но решало это народное собрание. На народном же собрании обсуждались предложения Юстиниана и вырабатывалось соответствующее решение.
Рассматриваемое сообщение Прокопия пользуется доверием у исследователей. Написано оно было спустя несколько лет после описанных событий. Кроме того, византийское правительство не могло халатно отнестись к случаю самозванства, затрагивавшему интересы империи. Поэтому нет оснований сомневаться в тщательности проведенного властями расследования. Прокопий, видимо, и использовал сведения, полученные в результате оного. Следовательно, сама история с Псевдо-Хилвудием вряд ли была им выдумана.
Вместе с тем, степень достоверности рассказа в деталях может вызывать сомнения. Как отмечалось в историографии, «в рассказе о Псевдо-Хилвудии ощущается литературное влияние ... новоаттической и римской комедии...»87. Поэтому обстоятельства пребывания Хилвудия в плену, равно как и события, связанные с превращением его в самозванца могут нести печать византийских представлений о рабстве и взаимоотношениях рабов и господ. Если же известия Прокопия более или менее точно характеризуют систему социальных связей у славян VI в., то перед нами институт рабства, проделавший значительный путь в своем развитии, где купля-продажа рабов является обычным явлением, а судьба раба зависит от воли господина. Он волен продать раба, отпустить на свободу (иначе бы затея хитрого ромея, введшего в заблуждение своего господина и волею случая всех антов, не имела бы смысла) без согласия племени. Кроме того, налицо высокая степень этнического самосознания антов. Однако она опирается, скорее всего, на архаические представления о родстве, связанном с общностью происхождения и языка. Последнее
68

обстоятельство должно предусматривать достаточно развитую систему генеалогических представлений и закрепление их на уровне общего мифологического пласта.
Даже если сделать поправки на возможность модернизации Прокопи-ем общественных отношений у славян, следует согласиться с мнением, что к VI в. «рабство у славян пережило сравнительно долгую историю»88. Но заметные масштабы оно приобретает в эпоху «военной демократии», с началом массовых войн, превратившихся в важный источник получения прибавочного продукта. Для славян, и не только для них, переломной стала эпоха «Великого переселения народов», начавшаяся в конце IV в. Вовлечение в водоворот бурных событий, сопровождавшихся массовыми миграциями, столкновениями с другими этническими группами, вхождение отдельных племен в состав инородных племенных и этнополитических объединений, не могли не сказаться на развитии рабства. Массовое же расселение славян конца V–VIII вв., выход на стадию «военной демократии», придали данному институту новые количественные и качественные параметры. Отныне захват пленных стал одной из важнейших целей военных операций89.
В охоте за живой добычей славяне уже в VI в. достигли совершенства, используя свои необычайные способности маскироваться на местности и незаурядные физические данные, о чем единодушно писали византийские авторы. Яркий пример – события 539 г., связанные с осадой г. Аук-сима византийской армией. Осажденные готы, вследствие страшного голода, питались травой, которую рвали на лугу, за стенами города. Тем не менее, они не думали сдаваться. Тогда византийский полководец Велисарий решил добыть живым «кого-нибудь достойного из врагов». Валериан посоветовал поручить это дело кому-нибудь из склавинов, поскольку они «имеют навык, скрывшись за малым камнем или случайно попавшейся порослью, захватывать ... врага». Отобранный воин, «сжавшись всем телом в комок», притаился в кустарнике недалеко от стены. Дождавшись, когда один из готов вышел из города на луг, склавин, «налетев на него сзади... внезапно схватил его и, сильно сдавив... поперек (туловища) обеими руками, принес в лагерь...»90.
Следует отметить, что жертвою склавина на этот раз стал не изнеженный византийский горожанин, а закалённый и опытный в боях воин-варвар. С мирным населением Византии дела обстояли намного проще. Например, в течение нескольких лет славяне держали в фактической
69

блокаде город Фессалонику. Когда не удавались осады, они действовали небольшими подразделениями: прячась в поле и между скал, убивали или захватывали в плен всех, кто выходил за стены города или отваживался выйти в море за пропитанием91. При этом варвары внезапно выскакивали «как ястребы»92. В рабов превращались и горожане-перебежчики, не выдерживавшие тяжкого бремени осады93. Имеются известия и о морском пиратстве, как источнике получения рабов.
Не мудрено, что пленники-рабы скапливались у славян в больших количествах. Даже если отбросить эмоциональные сетования византийских авторов об уводе в плен десятков и сотен тысяч ромеев94, следует признать, что счет шел на тысячи. Например, только в 768–769 гг. император Константин V выменял у славян на шелковые одежды две с половиною тысячи византийцев, захваченных в свое время на островах Имврос, Тенедос и Самофракия95. Вряд ли ими исчерпывался весь контингент плененных славянами жителей этих островов. Ясно также, что при вторжениях в материковые районы Византии добыча была гораздо весомее.
В свете вышесказанного понятны усилия византийского правительства по возвращению пленных христиан на родину, равно как и инструкции византийским армиям вторжения как можно дольше задерживаться на территории славиний, «дабы пленные ромеи получили ... возможность без страха вернуться»96. Такие указания, особенно о зимовках в пределах противника, не вызывали особого энтузиазма у византийских воинов и нередко вели к солдатским бунтам97.
Захваченных в бою или разведке врагов связывали. Этот способ ограничения свободы движения противника широко распространен в армиях мира. Однако отдельные сведения источников позволяют считать, что в глубокой древности это был, помимо прочего, символико-магический акт, свидетельствующий о поступлении в полное распоряжение победителя. Интересные сведения на этот счет находим у Тацита. Проигравший в кости «свою свободу и свое тело» германец, писал он, «добровольно отдает себя в рабство и, сколь бы моложе и сильнее выигравшего он ни был, безропотно позволяет себя связать и выставить на продажу».
Акт связывания здесь, несомненно, играл символическую роль. Выигравший не мог опасаться побега или сопротивления проигравшего, так как, по словам Тацита, «такова их стойкость в превратностях этого рода, тогда как ими самими она именуется честностью»98. Возможно, что у ряда славянских племен элементы подобного отношения к связыванию
70

противника сохранялись даже в VII–VIII вв. Например, в несчастной для лангобардов битве со славянами начала VIII в., в которой, по словам Павла Диакона, «погибла вся фриульская знать», единственным, отличившимся у побежденных, оказался Мунихиз. «Когда его сбросили с коня и один из славян, тотчас напав на него, связал ему руки веревкой, он связанными руками вырвал из правой руки этого славянина копье и им же его пронзил, а затем, связанный, бросился вниз по неровному склону и спасся»99.
Из отрывка следует, что руки у Мунихиза были связаны спереди, в запястьях (в противном случае невозможно было вырвать копье), а ноги оставались свободными (иначе он не смог бы бежать). Предположить, что славянин не успел его связать до конца, вряд ли возможно. Связывать противника, держа в правой руке копье, мягко говоря, затруднительно. Поэтому восстанавливается следующая картина. Во время одного из боевых эпизодов Мунихиза сбросили с коня. Бросившемуся на него славянину он протянул руки для связывания, что означало сдачу в плен (в единоборстве связать противнику, судя по всему не слабому, руки спереди практически невозможно). Удостоверившись в покорности пленника, отдавшего себя в его полную волю, славянин, по-видимому, повел его в обоз, к остальным пленным (с ним «на руках» он не мог продолжать участие в сражении). Воспользовавшись потерей бдительности со стороны своего пленителя, не ожидавшего, возможно, такого нарушения «правил», Мунихиз вырвал копье и, пронзив конвоира, бежал.
Данный эпизод, на наш взгляд, может свидетельствовать о существовании у славян раннего средневековья определенных устоявшихся норм в отношении сдавшегося врага. Протянувший руки для связывания передавался, по их представлениям, в полную волю победителю. Последний мог убить поверженного, но мог и пленить. Символическим актом пленения и являлось связывание запястий. Ведь побежденный, по понятиям того времени, как и его имущество, переходил в распоряжение победителя. О символическом характере связывания говорит и то, что связанному таким образом человеку при удобных обстоятельствах освободиться гораздо проще, чем, скажем в том случае, если бы руки были зафиксированы за спиной. Возможно, это восходит к ритуальному связыванию и как-то соотносится с магическими свойствами узла, веревки и круга, который она образует в таком положении. Вероятно, и распространенный впоследствии во многих странах способ казни через
71

повешение восходит к ритуальному повешению, зафиксированному у многих народов, в том числе у славян и германцев.
Привлекает в этой связи внимание известие «Повести временных лет» о походе 941 г. Игоря на Византию. Русо-славянские полки прошлись огнем и мечом по побережью, жестоко расправляясь с пленными: «...Ихже емше, овехъ растинаху, другия аки странь поставляюще и стреляху въ ня, изимахуть, опаки руце съвязывахуть, гвозди железныи посреди главы въбивахуть ихъ»100. Интересующий нас сюжет, как отмечалось в литературе, заимствован летописцем из Продолжателя Амартола101. Сходные сведения содержатся и у Продолжателя Феофана: «…А из пленных одних распинали на кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в голову железные гвозди»102. Таким образом, прежде чем предать пленников мучительной смерти (может быть – принести в жертву богам), им связывали руки за спиной.
Определенные параллели этому известию находим у западных славян. В сочинениях Адама Бременского и Гельмольда сообщаются подробности расправы славян с христианами в Альденбурге, в котором таковых оказалось больше всего: «Перерезав всех их [христиан. – В.П.] как скот, 60 священников они [славяне. – В.П.] оставили на поругание. ... Разрезав железом кожу на голове в форме креста, вскрыли таким образом, у каждого мозг, потом связали руки за спиной и так водили исповедников божьих по всем славянским городам, пока они не умер-ли»103. Справедливости ради отметим, что, согласно источнику, руки священников связывали уже после того, как подвергли их головы «вскрытию». Тем не менее, думается, можно вести речь о связи акта связывания рук за спиной с ритуалом казни священников. Следует учитывать, что Адам Бременский (заимствовавший у него этот сюжет Гельмольд – тем более) не являлся очевидцем событий и мог напутать в деталях. Вряд ли в момент «вскрытия» священники оставались не связанными (вопрос только в том, каким способом их связывали). Как бы там ни было, концовка своеобразной казни происходила со связанными за спиной руками и именно в такой позе несчастные встретили смерть.
В свете сказанного, соблазнительно предположить, что тем пленным, которым решали оставить жизнь, руки связывали спереди, а тем, кого предназначали для расправы или жертвоприношений (что в древности
72

было взаимосвязано) – сзади. Это могло быть обусловлено религиозными представлениями древних людей, определявших по солнечному движению свое «отношение к окружающему миру, что очевидно из совпадения понятий левого с северным и правого с южным...», поскольку с молитвой всегда обращались к востоку104. Следовательно, восток являлся передней стороной, а запад – задней105. Если с востоком «соединялось представление рая, блаженного царства вечной весны, неиссякаемого света и радостей», то с западом была связана идея смерти и ада, царства тьмы106. Поэтому, завязывая руки за спину, на «западную сторону чело-века»107, его предназначали в жертву богам, готовили к отправке в царство тьмы? Не случайно, видимо, славяне, перед сжиганием, ориентировали покойников головой на Запад – в сторону страны смерти108.
Связывание рук противнику могло символизировать и лишение его силы с помощью узла и веревки (игравших магическую роль109). Ведь помимо прямого значения, слово «рука» имело и переносное: власть, сила, мощь110. Связывание же символизировало потерю свободы и переход в полное распоряжение связавшего, устанавливало между ними определенную магическую связь. Связывание, видимо, разрывало и связь с родом, нанося ему (по крайней мере, в ряде случаев) оскорбление. Особенно наглядно подобное представление варваров прослеживается на примере франков. Когда Хлодвиг разгромил войско своего родственника Рагнахара (короля Камбре), тот «приготовился к бегству, но свои же люди ... его схватили, связали ему руки за спиной и вместе с его братом Рихером привели к Хлодвигу. Хлодвиг сказал ему: “Зачем ты унизил наш род тем, что позволил себя связать? Лучше бы тебе было бы умереть”. И, подняв секиру, рассек ему голову, затем, обратившись к его брату, сказал: “Если бы ты помог своему брату, его бы не связали”, и убил его... поразив секирой»111. Видимо, об этом же свидетельствует и сообщение Юлия Цезаря о судьбе одного из галльских вождей – Драппете. Будучи взятым в плен, он уморил себя голодом «может быть, потому, что был возмущен и озлоблен наложением цепей…»112.
В Древней Руси связывание применялось к пойманным рабам и преступникам (злодеям), а связать кого-либо означало уподобить его злодею113.
Поскольку раб был чужаком, для нейтрализации его вредоносного магического воздействия на сородичей проводился определенный магический обряд, в результате которого он вводился в кровнородственный
73

коллектив на правах младшего, неполноправного члена114. Возможно, далеким отголоском такой практики является обычай подвязывания ключа при вступлении в должность ключника115. Обычно бросается в глаза ключ, как символическое отражение статуса его подвязавшего в господском хозяйстве. Однако ключ выполнял и магические фун-кции116 (не случайно его изображение широко использовалось в языческих амулетах). Наиболее же архаическая, магическая сторона описанного обряда, на наш взгляд, проступает в поясе, или веревке, на которой подвязывали ключ. В славянских народных представлениях пояс, веревка – не только «символ дороги, пути через мифические и реальные преграды», но и (используемые в качестве детали одежды, принимающей форму круга) мощный оберег. Снятие пояса означало приобщение к потустороннему миру, нечистой силе. «С помощью пояса устанавливалась связь между “своим” и “чужим” пространством, старым и новым домом»117. У белорусов ребенка повязывали поясом сразу после крещения, в Курской губ. – на 40-й день. В Московской губ. обряд первого подпоясывания ребенка совершался через год после рождения. Характерно, что это делала крестная мать у печной трубы118. Печь же, как известно, «наиболее мифологизированный и символически значимый предмет обихода», один «из сакральных центров дома». Ее символика отнесена главным образом к интимной сфере жизни человека, «в таких ее проявлениях, как соитие, дефлорация, развитие плода, рождение и, с другой стороны, агония, смерть и посмертное существование». Через печную трубу осуществляется связь с внешним миром, в том числе с «тем светом»119.
В поверьях пояс представляется так же источником жизненной силы, оплодотворяющего начала. Магические свойства пояса используются в свадебном обряде как охранительная мера120 и для скрепления союза молодых121. В последнем случае, изначально, видимо, была заложена идея инкорпорации чужака в новый коллектив, перехода из старого дома в новый и, вероятно, идея перерождения (рождения заново) в новом качестве. (Характерно, что пояс у восточных славян является и обязательным элементом одежды покойника122). Поэтому, вполне возможно, что повязывание веревкой или поясом пленника, на начальном этапе представляло собой магический обряд по введению последнего в новый коллектив на вышеуказанных уже подчиненных условиях. Ведь, в дополнение к сказанному, по славянской мифологии
74

«образ веревки ... обозначает и переплетенность поколений, когда-то живших и ныне живущих»123. Таким образом, старый человек, представитель чужого коллектива «умирал» и «рождался» член нового кровнородственного сообщества124. Это вполне естественно, так как в условиях господства кровнородственных отношений с их категоричным неприятием чужих включение в коллектив иноплеменника могло осуществляться только посредством адопции в качестве младшего и, как следствие, неполноправного члена семьи или рода125. Не исключено, что подпоясывание играло и роль оберега, который должен был защитить коллектив от адаптировавшегося в его состав чужака126.
Захваченные пленники делились между участниками военного похода, либо пиратской акции. По мнению И.Я. Фроянова, первоначально у антов и склавинов рабовладение «было коллективным по существу и частным по форме». В результате дележа раб попадал в частные руки, но не только род, но и племя сохраняли на него владельческие права127. Видимо, эти верховные права племени определялись особенностями кровнородственной организации, вследствие чего раб адоптировался в тот или иной коллектив на положении младшего сородича. Реально же рабы принадлежали пленителю, а вернее его роду. Об этом свидетельствует случай с Хилвудием, (как и более поздняя практика). Тот факт, что впоследствии племя предъявило на него свои права, говорит не о праве собственности, а о приоритете общенародных (общеплеменных) интересов над частными. Ведь права на него анты предъявляли не как на раба, а как на византийского полководца, который, волею судьбы оказался, как они думали, в их руках, и благодаря чему должна была кардинально измениться ситуация к лучшему в жизни данного объединения. Не исключено, что между таким рабом и тем, кто его пленил, устанавливалась особая система личных связей. Тот же Хилвудий, по словам Прокопия, «стал чрезвычайно предан владельцу» и много раз рисковал жизнью ради господина128. То есть, речь идет о личной преданности конкретному лицу основанной, вероятно, на каких то сакральных представлениях. Правда, мы не можем безоговорочно принимать данные свидетельства автора, поскольку он пользовался, скорее всего, устной информацией и, кроме того, подвергая полученные сведения литературной обработке, мог переносить на антское общество византийские реалии129.
Трудно сказать, отличался ли статус таких захваченных «индивидуально» рабов, от рабов, считавшихся общей добычей и делившихся по
75

жребию. Учитывая значение жребия в жизни людей того времени, можно предположить, что сколько-нибудь существенной разницы не было.
Необходимо учитывать и роль внешнего фактора. Как показывает случай с тем же Хилвудием, равно как и косвенная информация других источников, частые контакты славян с византийцами и другими народами должны были существенно повлиять на прочность их традиционных устоев, в том числе и в отношении права собственности. В пределах рода или племени подобные новации еще встречали сильное препятствие со стороны традиционных институтов и норм. Однако отдельные лица могли выходить за рамки устоявшегося порядка отношений. Это было связано как с переходом на службу к императору, так и с представлявшейся возможностью получить личную выгоду от иного рода услуги оказанной империи. Характерно, что ант, купивший Хилвудия, скрывает от соплеменников свои намерения и стремится, с помощью раба-ромея, лично вступить в переговоры с византийскими властями и получить за возвращение «византийского полководца» большую награду. Здесь мы уже видим превалирование личных интересов над интересами племени130. Естественно, это еще не массовый случай, но и не единичный. Конечно, такие явления были возможны, прежде всего, в местах интенсивных славяно-византийских контактов. Если племя уходило на новые территории, то прежняя система ценностей быстро укрепляла свои позиции. Подобное, видимо, произошло с теми племенами, которые участвовали в заселении Восточной Европы.
Адаптируясь в тот или иной коллектив на положении младших домочадцев, рабы могли быть выкуплены соплеменниками, либо получить свободу по истечении определенного срока: «Пребывающих у них в плену они не держат в рабстве неопределенное время, как остальные племена, но, определив для них точный срок, предоставляют на их усмотрение: либо они пожелают вернуться домой за некий выкуп, либо останутся там как свободные люди и друзья»131. Маврикий Стратег, автор этого знаменитого пассажа, по-видимому, рассматривал такую практику как следствие хорошего отношения славян к иноземцам132. На самом деле это распространенное явление на ранней стадии развития рабства133. Не всегда рабское состояние было наследственным134. У ряда народов статус невольничества утрачивался потомками плененных. Например, у аканов это происходило в третьем поколении135. У аваров, с которыми славян волею судьбы связывали весьма тесные отношения, видимо,
76

существовали сходные порядки. Так, в «Чудесах св. Дмитрия Солунского» рассказывается о массовом выводе аварами пленных византийцев и поселении их в Паннонии. На новом месте переселенцы «смешались ... с булгарами, аварами и другими язычниками... Когда же прошло шестьдесят лет и более с тех пор, ... образовался там уже другой, новый народ, и большинство из них со временем стали свободными. И хаган аваров, причисляя их уже к собственному народу, ... поставил над ними архонта по имени Кувер»136. О.В. Иванова, на основании данного сообщения, предположила, что «у аваров, как и у славян, видимо, существовал обычай предоставлять свободу пленным по истечении определенного срока»137. На наш взгляд, здесь был реализован второй вариант из указанной практики – предоставление свободы потомкам плененных в определенном поколении. Ведь по истечении 60 с лишним лет свободу получили не все, а только «большинство». Поэтому, скорее всего, свободными становились потомки пленных. В каком поколении – сказать трудно, ведь за истекшие со времени пленения годы могли народиться и вырасти 3 новых поколения – с одной стороны, и остаться в живых некоторые из уведенных аварами в плен – с другой.
Институт «временного рабства» – следствие не столько низкого уровня развития производительных сил и малой прибыльности рабского труда, как считают некоторые авторы138, сколько особенности менталитета кровнородственных коллективов на указанной стадии развития. Отношения между людьми строились на основе оппозиции «свой – чужой» и на половозрастной дифференциации. Присутствие «чужого» на своей территории можно было допустить только после процедуры его превращения в «гостя»139, либо совершения обряда адопции. Поскольку адопция пленника предполагала его включение в коллектив на правах младшего, неполноправного сородича, то повышение его статуса должно было осмысливаться категориями естественного взросления человека и превращения в полноценного члена коллектива. Как юноша по достижении определенного возраста проходил обряд посвящения и становился мужчиной140, а вместе с этим и полноправным сородичем, так и раб, по истечении определенного срока, в результате сходной, по-видимому, процедуры141 получал статус свободного. Но вся эта эволюция осмысливалась в плане естественного взросления человека.
Этим обстоятельством, на наш взгляд, объясняется и та часть сообщения Маврикия Стратега, в которой говорится, что славяне, определив
77

для пленных «точный срок, предоставляют на их усмотрение: либо они пожелают вернуться домой за некий выкуп, либо останутся там как свободные люди и друзья»142. Речь здесь идет не о выкупе из рабства, а о праве возвращения на родину по его окончании. Те, кто оставался у славян «как свободные люди и друзья» ничего не платили, так как, по-видимому, с точки зрения славян, уже стали «своими». Выразившие же желание вернуться на родину, автоматически превращались опять в «чужих», и на них распространялось право выкупа, правда, возможно, в меньшем размере, чем за просто пленных. Не исключено, впрочем, что это была своеобразная компенсация роду за потерю «сородича», каковым становился адаптированный чужак. Может быть, далеким отголоском такой практики является обычай продажи холопов в Древней Руси, отмеченный в ст. 110 Пространной Правды: «...Оже кто хотя купить до полу гривны, а послухи поставить, а ногату дасть перед самем холопомь...». Вручение ногаты в присутствии продаваемого холопа, помимо уплаченной его фактической стоимости, возможно, символизировало компенсацию кровнородственному коллективу потери «сородича», каковым некогда, пусть и неравноправным, считался раб. Только раньше компенсация платилась за право покинуть род по окончании срока рабства, теперь же – при переходе в распоряжение другого хозяина и представляемого им рода. Здесь как бы происходило раздвоение уплаченной суммы на собственно продажную стоимость раба и символическую компенсацию. Подобный символический обряд мог возникнуть на этапе трансформации института временного рабства в пожизненное (или наследственное), либо в период, когда наряду с иноплеменниками, стали обращаться в рабство и соплеменники143. Современникам Пространной Правды изначальное содержание этого акта, скорее всего, было уже не вполне понятно.
Положение раба в родоплеменном коллективе современные ис-ледователи все больше склонны рассматривать через призму бытовой ущербности, нежели социального неравенства144. Рабы выполняли тяжелую или наименее престижную работу, использовались по домашнему хозяйству и для жертвоприношений, а женщины и в качестве наложниц. Вероятно, в ряде племен рабы восполняли нехватку рабочих рук, связанную с отвлечением мужчин для участия в военных и пиратских рейдах на сопредельные территории. Имеются указания, как в случае с Хилвудием, на участие рабов в битвах, в которых они могли, благодаря
78

храбрости и мужеству, получить всеобщую известность и признание. Однако тот же Хилвудий, несмотря на все заслуги перед новым племенем и своим господином, был, как справедливо отметил Г.Г. Литаврин, продан последним, как только «ему предложили за него приличную сумму»145. Большая же часть пленных или выкупалась соотечественниками после окончания боевых действий, или шла на продажу. Имеется известие, например, что осаждавшие Фессалоннику славяне продавали «всех, кто перешел к ним, народу славян в более северные (области)...»146. Здесь уже можно усматривать указание не только на продажу, но и перепродажу пленных, с целью получения прибыли (вряд ли можно предполагать, что все покупаемые по удобному случаю147 пленники, предназначались для внутриплеменного использования).
Исследователи, как правило, склоняются к признанию мягкого характера рабства у славян рассматриваемого времени. Правда, существует точка зрения, по которой склавины и анты находились на рабовладельческой стадии развития148, но она современной наукой не воспринимается всерьез. В последнее время высказаны два мнения на рассматриваемый вопрос: о «первобытном рабстве» у рассматриваемых племен149, и о широком применении рабов в домах славянской племенной знати150. При этом Г.Г. Литаврин, отстаивающий вторую точку зрения, полагает, что уже в VI в. «правовой статус и положение раба определялись, по-видимому, целиком и полностью волей господина, исключая особые случаи»151. В источниках имеются косвенные указания на подобный вариант отношений. Например, в «Чудесах св. Дмитрия Солунского» повествуется о пленении славянскими пиратами епископа Киприана во время плавания у берегов Эллады. Его вместе с другими, славяне доставили «в свою страну» и «использовали их, как кому из них случилось, соответственно со (своим) более кротким или суровым нра-вом»152. Однако датировать описанные здесь события весьма сложно, равно как и определить, не являлся ли данный пассаж механическим переносом византийских реалий на славянскую почву. Кроме того, не ясно, о чем идет речь: о том, что господин обладал всеми правами на раба, или о том, что бытовые условия содержания раба и отношения к нему в разных коллективах были различными, в зависимости от степени достатка хозяев, их человечности и т.п. Как бы там ни было, в условиях родоплеменных отношений поведение человека по отношению к рабу определялась традициями, а не личным произволом. (Во всяком случае,
79

личный произвол ограничивался традициями и кровнородственным коллективом).
Тем не менее жизнь раба не была «сладкой», более того, постоянно подвергалась опасности. За убийство раба свободный не нес ответственности. А если учесть повышенную эмоциональность людей того времени, подобное, видимо, случалось нередко. Например, Корнелий Тацит писал о германцах: «Высечь раба или наказать его наложением оков и принудительной работой – такое у них случается редко; а вот убить его – дело обычное, но расправляются они с ним не ради поддержания дисциплины и не из жестокости, а сгоряча, в пылу гнева, как с врагом, с той лишь разницей, что это сходит им безнаказанно»153. Вряд ли у славян дело обстояло иначе. Поэтому для византийцев среди других зол (страх, отчаяние, смерть), незначительным утешением считалось «полное рабство в плену у диких и кровожадных господ и, что самое ужасное, не знающих Бога»154.
Оценивая положение раба в варварских обществах, следует так же учитывать довольно расчлененную социальную структуру последних, что предполагало соответствующий тип социального поведения и миро-воззрения155. Славянское общество VI в. более архаично, чем германское времен Тацита: меньшая степень развитости институтов собственности, аристократических элементов, менее жесткая стратификация в целом (в том числе более выраженная архаичность рабства) и т.п.156. Тем не менее, славяне уже находились на ранней стадии варварства, с соответствующим типом социального поведения и мировоззрения, проводившем водораздел в обществе между свободными и несвободными: «...Свободные, они никоим образом не склонны ни стать рабами, ни повиноваться, особенно в собственной земле»157; Хилвудий, ступив на антскую землю, посчитал себя свободным и т.п. Статус раба был позорным. Патриархальность рабства не только не исключала глубоко укоренившегося презрения к рабам, но выпячивала его158. Отмечавшаяся близость рабов по статусу к свободнорожденным детям – во многом кажущаяся. Для рассматриваемого времени, мы не знаем случаев продажи славянами собственных де-тей159, тогда как рабов продавали и перепродавали. На последних не распространялось право кровной мести. В отличие от статуса раба, статус несовершеннолетнего не заключал в себе ничего позорного. Это важные отличия, показывающие, что раб все равно оставался не вполне своим и занимал положение ниже самого приниженного в родственном коллекти-80

ве домочадца. Он адаптировался в род не потому, что хорошо относились к рабам, а потому, что нужно было обезопасить сородичей от «чужака». Иного механизма обеспечения безопасности кровнородственного коллектива тогда не знали. Под категорию «гостя» раб не подходил. Находиться вне кровнородственных коллективов в тех условиях он тоже не мог. Поэтому перед нами водораздел не бытовой или возрастной, а социальный. Другое дело, что социальная градация еще долго будет определяться традиционной терминологией «родства» и «возраста».
К определению характера рабства у славян VI–VIII вв. вряд ли можно подходить прямолинейно, определяя его как первобытное, домашнее или патриархальное. Во-первых, на таком значительном хронологическом отрезке этот институт не мог не эволюционировать. Во-вторых, в результате расселения славянские племенные образования оказались в разных географических, социально-экономических, политических и культурных условиях существования. Если в момент выхода их на историческую арену, зафиксированного источниками VI в., эти различия были минимальны, то за указанное время они обозначились весьма существенно. Особенно серьезные изменения происходили в зоне активного славяно-византийского синтеза, в которой институт рабства в VIII в., судя по всему, изживал патриархальную стадию развития.
В восточнославянских и значительной части западнославянских племенных объединений VIII–IX вв., рабовладение находилось, по-видимому, еще на домашней стадии развития. Тем не менее и здесь обозначились определенные изменения. И.Я. Фроянов, посвятивший проблеме рабства у восточных славян обстоятельную монографию, приходит к выводу, что в VIII–X вв. «основную массу рабов у восточных славян по-старому составляли иноземцы», приведенные славянскими воинами «в качестве пленников»160. Вместе с тем, опираясь на сведения восточных авторов, исследователь полагает, что в рассматриваемое время появляются первые ростки рабства на местной почве: «в рабов стали обращать за преступления и нарушение нравственных норм». В сообщениях Ибн Русте и Гардизи об отправке царем славян преступников на окраины государства, под надзор местных правителей, И.Я. Фроянов усматривает «нечто похожее на “поток и разграбление”, когда человек, совершивший “разбой” или “татьбу”, обращался в рабство». На этом основании он делает весьма любопытное предположение: «Общество, следовательно, допуская в особых случаях порабощение соплеменников,
81

вместе с тем отторгает подобное порабощение, локализуя его носителей в пограничье с внешним миром»161.
Анализировать сведения мусульманских авторов о славянах весьма сложно. Во многих случаях крайне затруднена (часто – просто невозможна) как географическая, так и хронологическая привязка даваемой ими информации. Не составляют исключения и сведения о рабстве. Мы не можем, например, точно судить о каких славянах речь, как и не можем, в том числе и в силу этого, объяснить наличие многочисленных противоречий в их сведениях. Яркий образец – ссылка И.Я. Фроянова на Гардизи о продаже в рабство мужем новобрачной (буде она не оказалась девственницей) как на один из источников формирования рабства на местной почве162. Очевидно, что если бы подобная практика существовала в действительности, то вряд ли бы у славян, по словам того же Гардизи, могли быть «распространены прелюбодеяния»163. Как явствует из источников, половые отношения у славян до вступления в брак отличались свободой, поскольку являлись неотъемлемой стороной различных языческих «игрищ» и действ. Девушка, выходя замуж, как правило, не была девственницей164. Поэтому если бы информация Гар-дизи соответствовала действительности, то славянские общины должны были остаться без женщин.
Вывод И.Я. Фроянова о концентрации рабов из числа преступников на «пограничье с внешним миром» представляется весьма перспективным для дальнейшего изучения проблемы эволюции рабства и находит, как представляется, известные аналогии в германском мире. По сообщению Тацита, германец проигравший свою свободу в кости, продавался «на сторону»165. Подобное явление, в чем прав И.Я. Фроянов, свидетельствует о изначально внешнем происхождении рабства и указывает на переходный характер эволюции института – на этап, когда появляются зачатки рабства на местной почве. В данном случае, видимо, человек, преступивший определенные нормы поведения, совершал поступок недостойный свободного и тем самым ставил себя вне рода, либо, как в случае с германцами, проигрывал свое право на свободу (проигрыш – проявление воли богов, потеря счастья166), а следовательно, и принадлежность к роду. Вследствие этого он выпадал из прежней системы социальных связей, превращаясь фактически в «чужого»167.
Эволюцию подобного взгляда мы можем наблюдать на примере Древней Руси, где не только некоторые преступления, но и отдельные
82

поступки свободного (браки с рабами, вступление в должность ключника или тиуна168), несовместимые с его статусом, карались порабощением.
На рубеже IX–X вв. институт рабства у восточных славян вступает в новую фазу развития. Это было связано не только с активизацией процесса распада родоплеменных связей, но и с норманнской экспансией, приведшей к утверждению правящей династии скандинавского происхождения и господствующему положению завоевателей в новой формирующейся общественной системе. Будучи инородным телом, «русы» не только принесли с собой собственные воззрения на рабство, но и активно порабощали местное население, что должно было ускорить процесс формирования новых источников рабства, и способствовать изменению отношения к рабам у восточных славян. С точки зрения самих скандинавов, раб являлся вещью, обладавшей определенной стоимостью в зависимости от функциональных способностей169. Подобно потерявшей стоимость неодушевленной вещи, «живая вещь» – раб или скотина, приходя в негодность, просто выбрасывалась. По сообщению ибн Фадлана, умершего раба русы оставляли на съедение птицам и собакам170. В самой Скандинавии раба не хоронили, а просто закапыва-ли171 (как павшее животное)172.
На первых порах норманны (русы) рассматривали представителей славянского и финно-угорского миров как потенциальный живой товар, ведь для них они были не соплеменниками, а «чужими», причем покоренными в своей основной массе. По мере успехов межэтнического симбиоза и распада родовых связей это обстоятельство способствовало быстрому изживанию архаичных представлений о том, что соплеменник не может быть рабом и в самой восточнославянской среде.
Таким образом, активизация внешней торговли, организация масштабных военных экспедиций за пределы восточнославянского мира, широкий приток иноэтничных элементов не только ускоряли процесс деструкции родоплеменных структур, но и вносили новые штрихи в туземные представления о рабстве. По крайней мере, в X в. появляется долговое рабство, о чем может свидетельствовать обнаруженное Н. Гол-бом и введенное им, совместно с О. Прицаком, в научный оборот так называемое «Киевское письмо»173.
Х век стал переломным в истории восточного славянства как в плане эволюции общественного строя в целом (завершался процесс распада родоплеменных связей174), так и в плане трансформации института
83

рабства – в частности. При этом собственно восточнославянские институты переживают сильное воздействие инородных систем, в том числе скандинавских и хазарских. Следует учитывать также неравномерность процессов социо- и политогенеза в различных частях восточнославянского мира и различную степень межэтнической интеграции. В этой связи следует поостеречься от прямого переноса известий о русах (по крайней мере, конца IX – первой половины Х в.) на восточных славян в целом. Культура русов в это время, прежде всего, культура скандинавских дружинных слоев, которая активно впитывала и местные восточноевропейские традиции: славянские (в первую очередь), иранские, тюркские, финно-угорские. Выделялись районы особо активного славяно-скандинавского синтеза175. Однако формировавшаяся там система социальных и политических связей принадлежит уже нарождающейся древнерусской эпохе, а не восточнославянской истории предшествующего времени.
Очерк 3. Модели поведения славян в экстремальных условиях: плен, отношение к побежденным, приемы устрашения противника,
боевая магия
Инкорпорация иноэтничных элементов в славянские объединения способствовала дальнейшей деструкции родовых связей, формированию более или менее терпимого отношения к иноплеменникам. Тем не менее, чужаки оставались чужаками. Условия, при которых война являлась основным средством разрешения межплеменных конфликтов, когда врагов было неизмеримо больше чем друзей и союзников, а последние в любой момент с легкостью могли стать врагами, способствовали этому. За пределами территории кровнородственного коллектива или межплеменного объединения все казалось чуждым, все, в той или иной степени грозило гибелью. Можно было надеяться только на соплеменников и высшие силы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что чужое, приходившее с войной или грозившее другими напастями, в языческом сознании представлялось в виде чудища. Неслучайно некоторые народы сохранились в народной традиции в виде великанов и других чудовищ. Например, по мнению исследователей, «исполинъ – искаженное временем в устном бытовании название «спалов», которых разгромили в V в. готы в причерноморских степях...»176. Авары (обры), поработившие
84

ряд славянских племен, представали в древнерусской народной традиции как «теломъ велици»177. В польском языке слово исполин (olbrzym) произошло от «обрин»178. Аналогичным образом соседи воспринимали самих славян. Существует обоснованное мнение, что анты в германской народной традиции оставили свой след в образе великанов, победа над которыми была особенно почетна. Возможно, начало его формирования восходит к остроготско-антскому конфликту, описанному Иорданом179. Характерно так же, что немецкое «Hune» (исполин, великан) произошло от названия гуннов180.
Поведение человека в варварском обществе определялось интересами рода и племени. «Трусость, недостойные поступки – писал А.Я. Гуревич о скандинавах эпохи викингов, – могли повредить родовому счастью; неотмщенная обида, причиненная самому человеку или кому-либо из его близких, ложилась не только темным пятном на его честь, – она грозила разрушить душу рода, переходившую от предков к потомкам»181. Несомненно, что сходные воззрения были присущи и славянам на стадии варварства. Инстинкт самосохранения рода, приобретенные в борьбе с природными стихиями и врагами сила и мужество, вырабатывали своеобразный стереотип представления о мужчине как дерзком, не боящемся смерти, физических страданий и других тягот воине. Особенно наглядно эти качества могли проявляться в наиболее экстремальных ситуациях, когда человек оказывался в полной воле врага, без оружия, поддержки соплеменников, связанным. Иными словами, изменчивая судьба превращала его в пленника.
Современные люди привыкли считать, что одно дело героически погибнуть на глазах соплеменников («на миру и смерть красна»), и совсем другое – умереть под пытками, зная, что для соотечественников обстоятельства гибели, скорее всего, останутся покрытыми мраком. Наверное, и люди той далекой эпохи тоже понимали эту разницу. Однако имели место и существенные различия в восприятии ситуации, определяемые религиозными воззрениями. Ведь даже оставшись наедине с врагом в этом мире, человек тогда не был предоставлен самому себе. Ему помогали его боги и предки, а если не имели возможности помочь, то, несомненно, пристально следили за его поведением. Человек продолжал оставаться частицей своего рода, и вел неравную борьбу за его благополучие и с врагом, и с вражеской магической силой. Он сражался за свой мир: сородичей (умершие, живущие и будущие
85

поколения), богов, землю. В этой связи особо пристального внимания для характеристики менталитета древних славян заслуживает поведение их в плену, в ситуации, когда противник пытается получить от них жизненно важную информацию. В распоряжении исследователя имеется несколько достаточно красноречивых и, что не менее важно, разноплановых свидетельств на этот счет.
На исходе VI столетия, во время одной из военных кампаний против славян, стратиг Приск разгромил войско Ардагаста и разграбил его страну182. Развивая наступление, византийцы, благодаря предательству перебежчика-гепида, разбили отряд славян, занявший оборону в болотах, и «схватили варваров». Командир византийского подразделения, Александр, «устроив допрос, ... начал допытывать, откуда пленники родом. Но варвары, впав в предсмертное безумие, казалось, радовались мукам, как будто чужое тело испытывало страдания от бичей»183. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в плен попал не один и не два человека, а судя по контексту – гораздо больше. Тем не менее, ни один не выдал врагу требуемые сведения.
Спустя некоторое время преемник Приска, Петр, совершил очередное вторжение в пределы славян. Разбив отряд Пирагаста, византийское войско заблудилось и погибло бы от жажды, «если бы какой-то захваченный варвар» не указал им путь к ближайшей реке. Однако там ромеи были атакованы и разбиты славянами184.
Во время сбора и снаряжения Германом войска в Сардике «полчище склавинов, какого еще не бывало, вступило в ромейскую землю». «Какие-то ромеи», захватив нескольких пленных и, «связав (их), стали допытываться» о целях вторжения. Допрашиваемые «уверенно показали, что явились, дабы осадой захватить самое Фессалонику и окрестные города»185.
Наконец, представляет интерес поведение ринхинского князя Перву-да, взятого по приказу василевса под стражу. Один из царских толмачей договорился с ним о бегстве и укрыл в своем проастии. После того как Первуд был схвачен и допрошен, «он поведал, что убежал по совету и с согласия упомянутого толмача...». Василевс «приказал зарубить мечом... толмача вместе с женой и детьми», а Первуда велел посадить под стражу. Однако когда стало известно о том, что Первуд замыслил новый побег, его казнили186.
Перед нами, по крайней мере на первый взгляд, совершенно разные модели поведения славян в ромейском плену. В первом случае,
86

воины не только мужественно переносят пытки, но и издеваются над бессилием врага, тщетно пытающегося физической болью сломить их волю («казалось, радовались мукам»). Тем самым они, несомненно, одержали важную победу над ромеями, показали превосходство своих богов, наделивших их силой и непоколебимой стойкостью и смелостью. Во втором «варвар» (скорее всего – славянин), фактически спас заблудившееся византийское войско от гибели, направив его к реке. В третьем случае пленные, судя по всему, «раскололись» без особого труда, рассказав о цели похода. Наконец, в последнем незадачливый беглец выдал своего сообщника на расправу. При этом были казнены и жена (от которой Первуд, кстати сказать, «тайно получал» пищу187), и дети помогавшего ему толмача. Кроме того, перед нами два случая относительно «массовых» (в плен попал не один воин188), позволяющих, в известной мере, выделить стереотипные черты поведения, и два – индивидуальных.
Спустя столетия невозможно с точностью восстановить события, тем более – проникнуть в сознание их участников. В этом плане всегда ощущаешь невольную неловкость и моральную ответственность за трактовку поведения того или иного исторического лица, давно почившего, и не имеющего возможность отстоять свою честь и достоинство. Поэтому, постараемся избежать модного сейчас жанра «исторического суда» и просто рассмотрим возможные варианты объяснения поведения наших далеких предков. Прежде всего, не будем отбрасывать варианта, при котором, естественно, степень физической и моральной стойкости у людей во все времена была разной. Даже в ту суровую воинственную и жестокую эпоху вынести изощренные пытки мог не каждый, даже из «варваров». С другой стороны, бросается в глаза различие не только в поведении пленных, но и в конкретной ситуации и характере требуемой от них информации. В первом случае византийская армия вторглась в пределы славян, которые, таким образом, защищали свои роды и семьи на собственной земле. Ответ на поставленный пленникам вопрос (откуда они родом?) грозил привести врага к родным очагам, смертью и пленом сородичей. За спиной воинов (а они таковыми остались и в плену) находились святилища, могилы предков и судьба рода и племени, наконец – им помогала сама родная земля.
В третьем эпизоде, славяне сами совершали вторжение в пределы империи и их спросили о цели похода. Как следует из текста, славяне не сомневались в своих силах, пока не узнали о пребывании в Сардике
87

Германа189. Поэтому сказать противнику, которого не боялись, о цели своего вторжения и, напротив, выдать нападавшему врагу места обитания своего племени – не одно и то же. Может быть, в отдельных случаях они просто не считали нужным скрывать свои планы, чему немало есть примеров в истории (вспомним, хотя бы, знаменитое «иду на вы» русского князя Святослава). Возможно и другое объяснение, о котором скажем в свое время.
Во втором приведенном эпизоде пленный указывает ромеям путь к реке, а не к своей общине. При этом настораживает два момента. Во-первых, византийцы, как видно из текста, деморализованные свалившимися на них бедствиями и, в нарушение воинских инструкций190, утолявшие жажду вином, смогли захватить одного из славян, отличавшихся, по всем известиям, уникальной способностью укрываться на местности, умением даже большим отрядом замаскироваться в лесу «словно какая-то забытая в листве виноградина»191. Во-вторых, «спаситель» вывел ромеев в аккурат на засаду, устроенную славянами. Византийцы были разгромлены, война в целом – проиграна, а Петр, брат императора – отстранен от командования192.
Конечно, совпадения возможны. Однако если учесть вышесказанное, рельеф местности, отсутствие дорог и плотность населения того времени – их вероятность чрезвычайно мала. Поэтому имеются все основания допустить, что вышеназванный «варвар» не случайно оказался в руках ромеев и не случайно вывел их на славянскую засаду. Тем более что история знает немало подобных примеров у разных народов, в том числе и у славян. Например, во время венгерского вторжения 938 г. в Саксонию и подчиненные ей земли западных славян, один славянин завел врага «хитростью» в болотистую местность, где венгерское войско «из-за трудностей этого места, окруженное вооруженными отрядами, погибло...»193.
Вполне возможно, что и славяне, давшие показания о целях похода могли по собственной воле оказаться в расположении неприятеля с целью его дезинформации или устрашения, посредством запугивания рассказами об огромных силах вторжения и о грандиозных целях оного.
В поведении Первуда проще всего увидеть либо малодушие и предательское отношение к людям, помогавшим ему бежать, предоставившим убежище и трапезу, либо – испорченность византийским влиянием, которое он, несомненно, на себе испытал. (Первуд «носил одежду
88

ромеев и говорил» на их языке, неоднократно бывал, и даже, видимо, определенное время проживал в Фессалонике, где у него имелось немало друзей. Внешним обликом и повадками он так же мало отличался от византийцев, поскольку, обманув стражу, «как один из горожан» вышел из города194). Однако в малодушие вождя, пусть и испытавшего влияние «цивилизации», верится с трудом. Скорее всего, здесь имели место иные мотивы. В князе нуждалось родное племя, а длительное его отсутствие грозило благополучию последнего. Пока Первуд находился в плену, соплеменники не могли предпринять какие-либо решительные действия и нарушить мир с византийцами. Его же появление на родине привело бы к немедленному военному демаршу в адрес империи, что хорошо понимали сами ромеи195. Поэтому, в ситуации, когда стоял выбор между интересами и безопасностью соплеменников, с одной стороны, и помогавших ему чужеземцев – с другой, выбор князя был естественен. Несмотря даже на то, что его связывали с последними оказываемая помощь, кров и пища (вещи святые для язычника). Здесь, может быть, можно даже усматривать конфликт между Первудом-гостем, обязанным толмачу и его семье, связанным с ними священными узами дружбы и «родства по пище, питью и крову» (преступившие его карались богами), и Первудом-князем, от которого в существенной степени зависело благополучие сородичей. Интересы личные, в любом случае, должны были уступить интересам общины. Правда, личные интересы князя не могли не затрагивать общественных, ведь недостойное его поведение не только бросало тень на род и «племя», но и грозило им гибелью. Соплеменники же, судя по всему, восприняли действия князя как должное, а после его казни, вместе с союзниками, пришли мстить грекам.
* * * Описанный выше стереотип поведения мог сложиться в обществе, где внешний мир – враждебен, а война – перманентное явление. Борьба за выживание рода, за сохранение своей территории и захват новых пространств была жесткой. Византийцы первыми из народов, владеющих письменностью, столкнувшиеся с новым противником, единодушны в описании ужасного зла и бедствий, приносимых славянскими вторжениями в пределы империи. Естественно, что без преувеличения не обходилось. Чего только стоит, например, упоминавшееся известие Прокопия Кесарийского о «более чем... 200 000 погубленных и пора-89

бощенных ... ромеев» «при каждом вторжении» авар, склавинов, антов196. Тем не менее, последствия таких вторжений действительно были ужасными, а с врагами не церемонились. В источниках фигурируют, как правило, стандартные штампы при описании действий противника, славян в том числе: «творили ужасное зло»197, «заполнили все дороги трупами»198, многих убили199, все разграбили200, поработили бессчетное множество201, «захватили много городов и крепостей: ... опустошали и жгли, и захватывали в плен»202, «непрерывно убивали и брали в плен»203, «грабили, захватывали и убивали»204 и т.п.
Латинские источники более сдержаны. Например, «Хроника Фре-дегара», отметившая, что славяне Само разоряли и «сильно неистов-ствовали»205, пожалуй наиболее эмоциональна в этом плане. Это понятно – Западная Европа не подвергалась таким мощным вторжениям со стороны славян, как Византия. Западноевропейские общества сами еще, в той или иной мере, оставались «варварскими» по природе, поступки славян им были понятнее и мало чем отличались от привычных им стереотипов поведения. Более эмоциональной информация хроник станет позднее, когда немецкая и датская экспансия на славянские земли и насильственная христианизация обострят взаимное ожесточение противников до предела.
Наряду со стандартными штампами, отдельные византийские авторы донесли до нас подробные, красочные и яркие описания конкретных событий, в которых отношение славян к врагам проступает во всей красе. Особенно ценен в этой связи рассказ Прокопия Кесарийского о вторжении 3-х тысячного войска славян в Иллирик (Далмацию) и Фракию, в ходе которого был штурмом взят приморский город Топир. Разделившись на два отряда, славяне разгромили ромейские войска в Иллирике и Фракии. Вначале оба отряда «не щадили никакого возраста, но ... убивали поголовно всех», «так что вся земля, составляющая Илли-рик и Фракию, наполнилась трупами, по большей части не погребенны-ми206. Убивали же они тех, кто им попадался, не мечом, не копьем и не каким-либо другим привычным способом, но, очень крепко вбив в землю колья и сделав их весьма острыми, с большой силой насаживали на них несчастных, направляя острие кола между ягодицами и вгоняя вплоть до внутренностей человека... Кроме того, вкопав в землю ... четыре толстых столба, привязывая к ним руки и ноги пленных, а потом непрерывно колотя их дубинами по голове, варвары эти убивали (людей) наподобие
90

собак, змей или другого какого животного. А иных они, запирая в сараях вместе с быками и овцами, которых не могли угнать в родные места, безо всякой жалости сжигали». Один из отрядов столкнулся с отборной ромейской конницей во главе с телохранителем императора Асвадом, и разгромил ее «безо всякого труда». Большинство кавалеристов было перебито, а взятого в плен Асвада сожгли в костре, предварительно нарезав из его спины ремней. В конце похода, оба отряда, «как будто опьянев от потоков крови, решили взять в плен некоторых...». Так, захватив штурмом Топир, славяне «всех мужчин, числом до 15 тысяч207... тут же убили, все богатства разграбили, а детей и женщин обратили в рабство»208.
Исследователи указывают, что Прокопий в данном случае пользовался устной информацией, поэтому преувеличения были неизбежны. Кроме того, не одобряя политику Юстиниана, он мог сознательно сгущать краски. Тем не менее согласимся, что для очевидца все письменные и устные преувеличения бледнеют перед одним мигом кровавой действительности. Описанные же способы расправы с пленными встречаются и в более позднюю эпоху и вряд ли придуманы автором209.
Нередко славянские отряды, обремененные большой добычей, на обратном пути перехватывались византийскими подразделениями. В такой ситуации славяне вначале уничтожали способных носить оружие мужчин, для того, видимо, чтобы они не могли оказать сопротивления и помочь нападавшим, а если ход сражения складывался в пользу противника – вырезали и остальных210. Правда, это не всегда получалось211. Бывали случаи, когда во время боевых действий пленникам не только удавалось бежать, но и прихватить с собой часть награбленной славянами добычи212.
В описанных случаях не следует усматривать какие-то особенные черты, свойственные только славянам или варварам в целом. Войны того времени характеризовались жестокостью по отношению к противнику, безжалостностью – к побежденным. Те же «цивилизованные» византийцы не отличались в подобных случаях гуманностью. Например, действия византийской армии при нападении на территорию славян нацеливались на максимальное нанесение урона живой силе противника, захват пленных и добычи. Как следует из источников213, была отработана совершенная система грабежа и переправки награбленного в Византию. При внезапных нападениях на славинии полководцам рекомендовалось «не захватывать живыми тех из врагов», которые могут оказать со-91

противление, «но убивать всех встречных и продвигаться дальше. И не задерживаться ради них... а “ловить” благоприятное время»214.
Во время персидской войны, византийский отряд, проникший ночью в поселение мисимиян (союзников персов), произвел «страшное избиение». Не щадили ни женщин, ни детей. Остававшиеся в домах – «сжигались вместе с домами». «Было захвачено много блуждающих детей, ищущих своих матерей. Из них одних умерщвляли, жестоко разбивая о камни. Другие же, как бы для забавы подбрасываемые высоко и затем падающие вниз, принимались на подставленные копья и пронзались ими в воздухе»215. При этом византийский автор одобряет «величайшее озлобление» «римлян» «против мисимиян как за убийство Сотериха, так и за преступное злодейство по отношению к послам», в том числе оправдывает и жестокое избиение женщин, ставших «искупительной жертвой за преступное бесстыдство своих мужей». Вместе с тем, по его мнению, не следовало проявлять такую жестокость по отношению к детям, «которые... не являлись участниками злодейств их отцов...»216.
Расправы и казни в Византии отличались особой изощренностью и жестокостью. Так, например, схваченного Христиана217, союзника «архонта северов Славуна» по набегам на империю, вначале лишили рук и ног, потом врачи «разрезали его живым от лобка до груди, чтобы узнать устройство (тела) человека». В завершение всего «его предали огню»218. В конце VII в. Юстиниан II, после перехода на сторону арабов части войска, набранного им из переселенных славян, «перебил их (славян) остатки вместе с женами и детьми...»219 и т.п.
Можно приводить примеры и в отношении других народов. Например, визиготы (везеготы), по словам Прокопия Кесарийского, «как с вражеской страной обошлись со всей Европой», показав себя «самыми жестокими из всех людей». Взятые города «они разрушили до такой степени, что... от них не осталось никакого следа... Попадавшихся им людей они всех убивали, равно и старых, и молодых, не щадя ни женщин, ни детей. Потому-то еще и доныне Италия так малолюдна»220. Вспомним также упоминавшееся массовое избиение булгар в Баварии с женами и детьми, которые пришли в качестве просящих защиты и крова, а не врагов221. Да и более поздние времена не отличались гуманностью к врагам и побежденным (особенно когда речь шла о борьбе с инаковерными). Один из ярких примеров – кровавое крестоносное наступление в Прибалтике, приведшее к полному уничтожению ряда племен и т.п.
92

Однако в мотивах жестокости варваров и цивилизованных народов, видимо, имелись существенные отличия. Поступки первых, в глубинах сознания, диктовались инстинктом самосохранения кровнородственного коллектива в окружении чужих, а следовательно, враждебных сил. Поэтому противник уничтожался, ему стремились нанести как можно больший урон. Жестокость к врагу была естественной, обусловленной военной обстановкой. Поступали так потому, что так искони поступали с врагами. На много вперед варвары не заглядывали, не преследовали каких-то далеко идущих политических целей. По окончании боевых действий все ожесточение проходило. Например, после заключения мира с осажденными в Фессалонике горожанами, славяне безбоязненно подходили к стене, продавали пленных, вели обмен товарами, вступали в непринужденную беседу с бывшими врагами, обсуждая перипетии недавней осады. Жестокость, таким образом, была естественной, но не изощренной. Практицизм византийцев, когда пленника не просто казнили, а проводили одновременно медицинский опыт, варварам, и славянам в том числе, был чужд. Со стороны же византийцев, жестокость являлась средством достижения определенных политических целей, одним из средств осуществления внешней и внутренней политики. Она оправдывалась идеологией отношения к варварам и язычникам. Религиозная непримиримость с этой стороны была более сильной и заидеологизированной. Стоит ли говорить о том, что не менее изощренно византийцы предавали казни и своих сограждан222 за те или иные преступления. Подобного отношения к соплеменникам варвары не знали.
* * *
Одним из способов достижения победы была деморализация врага посредством воздействия на психику устрашением. В ряду подобных средств стояло отмечавшееся выше жестокое обращение с жителями той территории, которая подверглась нападению. Применялись и другие способы воздействия на психику противника как накануне, так и в ходе военных действий. Славяне здесь опять же не изобретали чего-то нового. Подобная практика уходит своими корнями в седую древность и присуща всем народам.
К важным средствам запугивания врага относились боевые кличи. Видимо, иногда они одни могли обратить в бегство неприятеля, решив
93

исход боя в пользу славян: «Если же и придется им отважиться при случае на сражение – писал о славянах Маврикий Стратег, – они с криком все вместе понемногу продвигаются вперед. И если неприятели поддаются их крику, стремительно нападают; если же нет, прекращают крик и, не стремясь испытать в рукопашной силу своих врагов, убегают в леса, имея там большое преимущество, поскольку умеют подобающим образом сражаться в теснинах»223. Однако подобная практика превалировала лишь на начальных этапах военного искусства славян и в определенных условиях. Либо Маврикий Стратег, хотя и был опытным полководцем, принял тактику заманивания врага, применяемую славянами, за неумение вести открытые сражения224. Не исключено, что уже в VI в. наметились серьезные различия в вооружении и тактике отдельных славянских племенных объединений. По ряду свидетельств, славяне, по крайней мере – некоторые племена, обладали достаточно совершенными приемами боя, и нередко византийские армии, несмотря на значительное численное превосходство, терпели от них поражение, либо не решались принять бой. Весьма показателен в этом плане неоднократно уже упоминавшийся поход середины VI в., когда двум славянским отрядам общей численностью не более трех тысяч копий, удалось разорить Иллирик и Фракию, разбить несколько византийских отрядов, взять штурмом приморский город Топир225. К тому же славяне быстро учились у противника, перенимая отдельные виды вооружения и тактические приемы226. Не случайно Иоан Эфесский, описывая события последней четверти VI в., может быть и не без доли преувеличения, заявлял, что славяне, не осмелившиеся ранее показаться из лесов и не знавшие другого оружия кроме двух-трех метательных копий227, теперь, обогатившись и захватив много оружия, «выучились воевать лучше, чем ромеи»228.
Однако приёмы устрашения, несомненно, сохранялись, дополняясь и совершенствуясь по мере развития военной организации. Интересные подробности на этот счет содержатся в «Чудесах св. Дмитрия Солунско-го». Приведем наиболее яркие, на наш взгляд, примеры. Так, во время одного из вторжений, в первый же день осады, славяне разожгли вокруг города огромный костер, окружив его своеобразной огненной рекой. «Потом при этом ужасном огне они издали единодушно крик, еще более страшный, чем пламя, о котором мы, ясно ощутившие (это) говорим, согласно пророку, что земля тряслась и небеса таяли»229. Оглушительный вопль, от которого «земля затряслась и стены зашатались», предшествовал
94

началу штурма города и во время другой осады230. Подобной же цели, устрашить противника, помимо прочего, служили, по-видимому, и дерзкие речи славянских послов231, и воинственные ответы вождей, и убийство послов противника232. В этот же ряд следует поставить и оскорбления, которыми противники осыпали друг друга накануне сражения, известные у славян по несколько более поздним временам.
Будучи неплохими мастерами устрашения противника, славяне сами неоднократно попадались на эту же «удочку». В словесном споре тогда решалось многое, исход битвы тоже. У Павла Диакона имеется интересное свидетельство о вторжении славян в окрестности города Сипонта (Южная Италия) в середине VII в. Выступивший супротив герцог Айо угодил в одну из расставленных ими ловушек и погиб. Узнав об этом, герцог Радоальд быстро прибыл к месту событий, и «заговорил с этими славянами на их собственном языке. Когда же он сделал их вследствие этого менее воинственными, то, тотчас напав на них», обратил в бегство233. Вследствие чего противники герцога стали «менее воинственными»? Видимо, вследствие способности Радоальда психологически воздействовать на врага, запугать его соответствующими словами и дерзким поведением.
Помимо прочего, варварская наивность, с одной стороны, магическое сознание – с другой, приводили к тому, что все неизвестное настораживало, пугало. Поэтому, например, когда во время осады Фессалоники славяне, приготовившие таран напротив Касандриных ворот «увидели на них некий крюк, подвешенный жителями города, железный, короткий и ничтожный, наподобие пугала, которое вешают для младенца», они бросили свое осадное орудие и ушли в лагерь. При этом «варвары» подпалили этот таран «и ему подобные». В тот день они больше ничего против города не предпринимали234. Скорее всего осаждавшие город язычники незадачливый предмет приняли за какой-либо магический артефакт и ушли в лагерь нейтрализовывать его вредные для них, как они полагали, воздействия. Осадные орудия, оказавшиеся в зоне действия артефакта и, по мнению славян, «испорченные», были преданы очистительному огню. И впоследствии славяне прибегали к сжиганию, когда необходимо было обезвредить предметы, на которые, по их мнению, была наслана порча, и тем самым не только нейтрализовать вредоносную силу, «но и наказать того, кто ее наслал […] Это связано с представлением о том, что все манипуляции (сжигание, кипячение…
95

и пр.), совершаемые с предметами, на которые была наведена порча, передаются наславшему ее человеку…»235.
Характерно для той эпохи, что противники события, связанные с несколькими осадами Фессалоники, рассматривали сквозь призму противостояния надчеловеческих сил. Упоминавшийся огромный огонь, разожженный славянами вокруг города, охвативший его подобием магического круга, «огненной реки»236, являлся, видимо, элементом языческого обряда, направленного на нейтрализацию враждебной магии, исходящей со стороны чужого города и чужой местности. Определенную магическую роль играл и огонь, разведенный славянами под воротами города, во время другой осады. Увидев, что деревянные части ворот выгорели, «но соединяющие железные части совсем не ослабели, а выглядели как бы закаленными и спаянными другим образом, так что, сгорев, эти ворота остались целыми... варвары, испугавшись, отошли от этого места»237. Понятно подобное повышенное внимание именно к воротам, которые в славянской мифологии символизируют границу «между своим, освоенным пространством и чужим, внешним миром». В более поздние времена ворота считались опасным местом, где обитала нечистая сила. «В воротах совершались определенные магические действия»238. Кроме того, ворота являлись своеобразным разрывом в той магической границе, которую создавала городская стена. Если признать, что сакрализация городской стены восходит к ограде, окружающей славянские языческие капища239, можно только догадываться, какими могущественными могли казаться славянам, не знавшим каменных монументальных построек, магические силы, защищавшие византийские города. Понятно теперь, почему испугались славяне, когда огонь не смог сокрушить городские врата – их магическое средство не смогло преодолеть защитной магии противника. Возможно, что, незнакомые с конструкцией ворот, они сохранившиеся в огне железные части приняли за своеобразное магическое превращение дерева в металл.
Помимо магии, по представлениям того времени, в сражениях участвовали и более могущественные силы. Язычники верили, что битвы людей – это битвы покровительствующих им богов240.
В свою очередь, византийцы воспринимали неудачу славян как следствие божественного вмешательства и защиты со стороны святого Дмитрия Солунского. Это нашло отражение не только в народных преданиях, в цитировавшихся неоднократно «Чудесах св. Дмитрия Солунского», но
96

и в Указе Юстиниана II о царских дарениях в пользу храма Св. Дмитрия Солунского в Фессалонике241. Характерно, что в императорском Указе враги империи являются врагами и святого242. Также показательно, что сами славяне спустя время после очередной неудачи «стали восхвалять Бога...» 243. Это сообщение следует понимать не в том смысле, что славяне приняли крещение, а в том, что они отдавали должное силе «ромейского бога», оказавшемуся, на этот раз, сильнее их собственных богов. Подобное восприятие происходящих событий являлось неотъемлемой чертой средневекового сознания с его верой в божественное предопределение.
Упоминавшиеся боевые кличи, вероятно, являлись элементом магического воздействия на противника. На магическое значение громкого голоса, пения и крика уже обращали внимание исследователи. Славяне, например, верили, что с помощью голоса можно «оградить культурное пространство от проникновения враждебных сил». Считалось, что если с высокого места человек что-то крикнет или пропоет, то в зоне слышимости «град не побьет посевов, звери не тронут скот, холодный туман не повредит всходам, там летом не будет змей, на такое расстояние злодей не подойдет к дому и т.п.». Голос представлялся «как нечто материальное, подверженное влиянию извне и само могущее стать инструментом воздействия». С его помощью можно навести порчу и т.п.244 Наконец, голосом можно было отогнать зверя, напугать человека, погасить собственный страх, что только добавляло силу представлениям о его магической силе. Поскольку война представляла ту сферу деятельности, где магия применялась весьма часто, отмеченные возможности звукового воздействия на противника не могли не использоваться245.
Таким образом, приемы устрашения противника и боевая магия были взаимосвязаны и, фактически, неразделимы. По крайней мере, на рассматриваемом отрезке истории славян.
Очерк 4. Славяне–авары–византийцы–славяне: к вопросу об этнокультурном симбиозе и славянской идентичности.
Война являлась главным инструментом разрешения межплеменных и межгосударственных споров. Но ею не исчерпывались этнополитичес-кие отношения того времени. Они были гораздо богаче. Наряду с войной и разрушением имели место мир и созидание. Наконец, последствия войны не ограничивались только гибелью населения и материальными
97

потерями. Насилие не только порождало насилие, но и являлось созидательной силой. Поэтому война, образно говоря, представляла нечто в роде хирургического вмешательства в процессы полито- и социогенеза, межэтнического синтеза и культурного взаимодействия. Естественно, что последствия от таких «операций» были различны246.
В этой связи наибольший интерес для нас представляют славяновизантийские и аваро-славянские контакты. И не только потому, что они оказали существенное влияние на последующее развитие восточной ветви славянства (по крайней мере, определенной части племен, связавших свою последующую судьбу с Восточной Европой). На примере этих контактов наиболее ярко проявляются основные принципы взаимоотношений древних славян с иноэтничными образованиями и представителями других этносов и, в известной мере, степень готовности местной культурной традиции к восприятию внешних социокультурных импульсов.
Во второй половине VI – первой трети VII в. ключевыми для славян, по-видимому, являлись отношения с аварами. Часть славянских племенных объединений оказались в подчинении у Аварского каганата. Степень зависимости была различной. Отдельные, наиболее удаленные племена, наверное, отделывались сравнительно легко: уплатой дани и периодическим участием в аварских военных экспедициях. Другим повезло меньше. «Хроника Фредегара» сообщает, что авары «каждый год приходили зимовать к славянам, брали жен и дочерей их к себе на ложе; сверх других притеснений славяне платили» им дань247. Память об этом жила долго среди потомков тех, кто испытал на себе прелести такого «межэтнического симбиоза». Спустя несколько столетий автор «Повести временных лет», (знавший, несомненно, византийские источники248), писал по мотивам народных преданий о том, как обры (авары) «воеваху на Словенех, и примучиша Дулебы, сущая Словены, и насилье творяху женамъ Дулепьскимъ: аще поехати будяше Обърину, не дадяше въпря-чи коня ни вола, но веляше въпрячи 3 ли, 4 ли, 5 ли женъ в телегу и повести Обърена, и тако мучаху Дулебы»249.
При всех, казалось бы, параллелях двух известий, общее между ними одно – изображение славянских женщин как жертв аварского насилия. Видимо, именно эта сторона господства представлялась наиболее оскорбительной и тяжелой для народной памяти. Не исключено, что в русской летописи факт вынужденного сожительства славянских женщин с аварами трансформировался в сюжет с запряганием в телегу. С одной
98

стороны, тем самым затушевывалась особо позорная для народной гордости сторона ига, с другой – сюжет с запряганием людей является одним из наиболее распространенных в народных представлениях об издевательствах победителей над побежденными250.
Кроме того, известия «Хроники Фредегара», судя по всему, имеют под собой историческую основу. Как показывают исследования, до 20-х гг. VII в. зимовки у покоренных народов после весенне-летне-осеннего периода кочевания являлись составной частью хозяйственно-культурного уклада аваров251.
По приказу кагана славяне должны были участвовать в военных действиях на стороне аваров. В зависимости от ситуации и вооружения, они могли использоваться в качестве морского десанта, просто гребцов на судах, строителей переправ, обслуги при осадных орудиях и т.п. Обыкновенно славяне составляли первую линию боевого порядка аваров и начинали сражение. В случае успеха, авары «подходили, чтобы захватить добычу»252. Если бой для славян складывался неудачно, авары их поддерживали собственным натиском, благодаря чему первые «вновь обретали силы»253. Поражение на поле брани могло закончиться для выживших славянских воинов казнью, как это произошло, по информации «Пасхальной хроники», во время осады Константинополя летом 626 г. После того как славянский флот был уничтожен византийцами, немногие из спасшихся вплавь «были убиты по ... приказу» хагана254. О жестокости хагана к своим славянским подданным, о том, что аварское господство держалось на силе страха, свидетельствуют и другие известия. Например, Феофилакт Симокатта отмечает, что во время одного из походов славяне строили переправу по приказу хагана, повинуясь страху255. Нередко славяне, исполняя волю хагана, воевали самостоятельно.
Тяжесть ига выражалась и в том, что власть хагана была деспотической, а славяне, как мы помним, весьма дорожили своей свободой. «Свободные, они никоим образом не склонны ни стать рабами, ни повиноваться, особенно в собственной земле» – писал Маврикий Стратег256. Особого внимания здесь заслуживает «повиноваться». Вполне возможно, что самое подчинение императору и королям, свойственное ряду соседних с ними народов, славяне считали недостойным, сродни рабству. В этой связи представляет интерес средневековая «Чешская хроника» Козьмы Пражского. Восхваляя древнюю свободу, он пересказывает легенду о Ли-буше, в которой повествуется о добровольном избрании чехами князя.
99

Введение института княжеской власти здесь равноценно добровольному порабощению257. Характерно, что Либуше пытается вразумить людей: «О народ, ты несчастен и жалок, ты жить не умеешь свободно, вы добровольно отказываетесь от той свободы, которую ни один добрый человек не отдаст иначе, как со своей жизнью, и перед неизбежным рабством добровольно склоняете шею»258. Не только в народных преданиях, но и в душе самого Козьмы Пражского видна борьба двух идеологий: эпохи родоплеменного строя и феодального общества. Автор тоскует, как бы сказали древние греки, по «золотому веку»259, воздает должное первому князю – Пржемыслу и сожалеет об утерянной свободе, под которой понимается жизнь без княжеской власти260.
Может быть этим обстоятельством, отчасти, объясняется и традиция преданий о добровольном избрании князя. Помимо чехов такие предания бытовали у поляков (Лешек и Земовит) и у русских (Рюрик с братьями)261.
Конечно, славянские племенные объединения имели своих князей. Но отношения между последними и народом еще не вкладывались в схему господство-подчинение262, а княжеская власть даже отдаленно не напоминала деспотическую власть аварского хагана. Кроме того, по языческим воззрениям, славяне, покорившись аварам, оставались их рабами не только в мире живых, но и в мире мертвых. Это обстоятельство особенно угнетающе должно было действовать на народное сознание.
Отдельные славянские племена являлись союзниками аваров в борьбе с той же Византией. Отношение к ним было иным. Имеются смутные известия, что хаган привлекал старейшин племен к участию в походе щедрыми дарами. При этом они, приняв их, могли вежливо ему отказать263. Важным побудительным мотивом участия в аварских походах для славян, несомненно, была добыча, хотя распределялась она аварами. Когда, например, славяне, захватив г. Анхиал, «нашли там пурпурные одеяния», посвященные Анастасией, супругой императора Тиверия, местной церкви, аварский хаган «забрал и надел» их, «говоря: «Желает этого царь ромеев или не желает, но вот, царство отдано мне!»264. Следовательно, согласно аварским представлениям, императорская одежда символизировала императорскую власть. Одевшись в нее, каган как бы перенимал власть императора.
Кроме того, славянские племена часто сами нуждались в военной поддержке каганата для противостояния противнику. На каких условиях ха-100

ган оказывал помощь, видно на примере описания одной из осад Фес-салоники. Потерпев очередную неудачу, славяне, «собрав множество даров», отправили с ними послов к хагану. Ему обещали «дать еще больше денег, сверх того, что они предполагают» захватить при взятии города, «если (хаган) для этой (цели) окажет им помощь в войне»265. Славяне нуждались в поддержке хагана, на наш взгляд, и потому, что испытывали острый дефицит в тяжелом вооружении и кавалерии.
Отмечая важную роль славян в походах аваров на Византию, следует, в общем-то, согласиться с мнением, что главной ударной силой оставалась аварская конница, тогда как славяне использовались в качестве «пушечного мяса»266. Тем не менее оно нуждается в определенных коррективах. Во-первых, в качестве «пушечного мяса» использовались славяне, подчиненные хагану, а не его союзники (более или менее равноправные). Во-вторых, без славянских подразделений авары не имели возможности вести широкомасштабные и комбинированные военные операции с использованием всех родов войск: конницы, пехоты и флота. Яркой иллюстрацией роли славянских подразделений в совместных акциях являются события 626 г.: уход славян из-под Константинополя заставил хагана снять осаду города267. Это притом, что император не появился в своей столице, не прислал ей подкрепления, предоставив город самому себе268.
Наконец, с рядом славянских племенных объединений авары вели напряженную борьбу. Особенно ожесточенными у них были отношения с антами. Началу противостояния положил аваро-византийский союз, заключенный в 558 г. Став союзниками империи, авары начали опустошать территорию антов, которые, возможно в то время являлись противниками Византии269. Именно с этими событиями связан известный фрагмент Менандра Протектора, в котором повествуется об антском посольстве к аварам, с целью выкупа пленных. Об ожесточении противников свидетельствует надменное поведение антского посла Мезамера и расправа аваров над ним270. Со временем внешнеполитическая ситуация в регионе изменяется, но не меняется тон антско-аварских отношений. Анты становятся союзниками Византии, а авары превращаются в противников империи. Следствием этого стали походы византийцев против склавинов (союзников хагана) – с одной стороны, экспедиции аваров против антов (союзников империи) – с другой. В историографии имеет место мнение, опирающееся на неясное свидетельство Феофилакта Си-мокатты, согласно которому поход Апсиха (602 г.) на антов привел к их
101

уничтожению. Однако сейчас становится все меньше сторонников этой точки зрения271.
К 20-м гг. VII в. аваро-славянские отношения обостряются. Начинается постепенный выход части славян из под аварской зависимости. В Южной Моравии и прилегающих к ней районах272 разгорается освободительная борьба под руководством Само, в ходе которой формируется обширное межплеменное объединение, называемое в западных источниках королевством (regnum). По свидетельству Хроники Фредегара, «во многие битвы вступали против гуннов [аваров – В.П.] виниды [славяне – В.П.] в его [Само – В.П.] царствование» и всегда одерживали верх273. Особенно активно славяне стали освобождаться от аварской зависимости после событий 626 г., когда славянские отряды покинули хагана под стенами Константинополя. Это не только предопределило исход осады274, но и остановило на некоторое время аварскую экспансию, новый виток которой приходится на середину VII в.275.
Опираясь на сообщения «Хроники Фредегара» и «Повести временных лет», а также на историю Кувера из «Чудес св. Дмитрия Солунского», исследователи считают возможным вести речь о длительном («по меньшей мере 20–25 лет, пока подрастут дети, прижитые аварами со славянками») и тесном симбиозе, который мог иметь место «на центральной территории Аварского каганата, в Паннонии, на среднем Муре...». Благодаря такому смешению аваров с представителями других этносов складывалась полиэтническая региональная элита, «на которую опиралось аварское господство, но которая при случае могла отвергнуть власть хагана»276.
Конечно, элементы симбиоза в ряде районов Аварского каганата имели место. Однако вряд ли возможно вести речь о формировании региональной элиты из числа рожденных от аваров и славянок, тем более на основании сообщений «Хроники Фредегара» и «Повести временных лет». Предлагаемый исследователями вариант представлялся возможным в том случае, если бы за каждым из аваров закреплялись женщины определенной славянской семьи, причем на длительный срок («по меньшей мере 20-25 лет, пока подрастут дети, прижитые аварами со славянками»). При этом авары (проводящие в кочевье весну-лето-осень) были бы еще и уверены в том, что это их дети. Сомнительно также, что авары, зимовавшие в славянских селениях, заставляли славянских женщин оказывать им «сексуальные услуги» ради деторождения. Но если все-таки «степные витязи» шли на такие жертвы, то тогда они должны
102

были усыновлять этих детей и, по мере взросления, брать с собой в кочевья. В свою очередь, дети должны были считать себя аварами, а не славянами. Показательно например, что знатный славянин, получавший признание в Аварском каганате, в скором времени начинал воспринимать себя аварином277, то есть – представителем господствующего этноса. В нашем же случае, как увидим, все наоборот: рожденный от аварина признает себя представителем угнетенного этноса.
Рассмотрим примеры, на которые ссылаются сторонники концепции подобного симбиоза278. В Хронике Фредегара речь идет о том, что «сыновья гуннов, рожденные (ими) от жен и дочерей винидов, не выдержав, наконец, злобы и притеснения и отвергнув господство гуннов... начали восставать»279. Из текста следует, что рожденные от аваров составляли не региональную элиту, а притеснялись наравне с винидами. Неясно, правда, знали ли они о своем происхождении, или нет. Смысл отрывка можно понять и так, что благодаря смешению, сформировалось новое, более воинственное поколение, которое и начало борьбу. Возможно и другое объяснение. Многие из полукровок могли знать (или догадываться) об обстоятельствах своего появления на свет. Поэтому они, в отличие от остальной массы славян (побежденных аварами, а, следовательно, лишенных «счастья», «удачи») не имели оснований считать себя хуже их физиологических отцов. Психологически они были готовы к борьбе за свободу, и чем сильнее они осознавали пропасть, разделявшую их и «законных» аваров, тем тверже становилась решимость бороться. Как бы там ни было, сражались они бок о бок с другими славянами, как славяне против аваров, а не как региональная элита, поднявшая мятеж против власти центра.
В другом случае речь идет о том, что потомки плененных византийцев, поселенных в каганате и смешавшихся «с булгарами, аварами и другими язычниками», стали свободными. Хаган их стал причислять к своему народу, и назначил им архонтом Кувера. Однако само население сохраняло и христианскую веру, и стремление вернуться на родину отцов в Византию. Узнав об этом, Кувер (булгарин родом), попытался использовать настроения вверенного ему населения в своих интересах280. К элите здесь можно причислить Кувера, но не родившихся от смешения византийцев с варварами. В самом же произведении положение таковых сравнивается с положением библейских евреев, находившихся в египетском плену281. Что касается «Повести временных лет», то ее сооб-103

щение не содержит никаких свидетельств об аваро-славянском симбиозе и формировании региональной элиты.
Конечно, нельзя отрицать того, что известная часть аваро-славянских полукровок пополняла ряды каганатской элиты. Но это были, прежде всего, рожденные не от жен и дочерей славян в результате «зимовок», а от славянок, уводившихся в плен и становившихся наложницами и женами аваров. (Предполагают, что в некоторых венгерских могильниках авары захоронены со славянскими женщинами282). Такие дети, несомненно, считали себя аварами. Могли «выслужиться» и отдельные славяне, в том числе и рожденные от аваров. Однако они, как уже отмечалось выше, воспринимали после этого себя не славянами, а аварами.
По мнению В. Поля, «аваро-славянские отношения нельзя свести к простой формуле. С одной стороны, несомненно, имеются аутогенные факторы, а не только давление кочевников... С другой стороны, конфронтация с конными воинами не прошла для славян бесследно. Она не только задержала самостоятельное развитие, но и вызвала изменение в общественном строе». Речь здесь идет у него, прежде всего, об изменениях в военной организации славян под влиянием аваров и выделении, в результате частых войн и грабительских походов, военных вождей283.
Вряд ли возможно отрицать факт определенного аваро-славянского синтеза и известного влияния его на отдельные стороны жизни и быта славян. Однако отношение самих славян к такому синтезу весьма однозначно и дошло до нас в виде народных преданий о тех издевательствах, которые они вынуждены были терпеть от аваров. Поэтому когда пал каганат, народная память с удовольствием и не без злорадства зафиксировала этот факт в поговорке «погибоша аки Обре»284. Летописцу же, писавшему спустя несколько столетий после этих событий, особое удовольствие, как представляется, доставляло то, что «помроша вси, и не остася ни единъ Объринъ», что «ихже несть племени ни наследъка»285. Столь длительная живучесть в народной памяти сюжетов, связанных с аварским игом и сохраняющаяся весьма эмоциональная реакция на него, думается, говорит о многом и не нуждается в комментариях286.
* * * Отношения славян с Византийской империей, в отличие от контактов с аварами, имеют гораздо более солидную источниковую базу. Многие известия дошли до нас, буквально, «с первых рук». Благодаря этому мож-104

но не только восстанавливать общую канву событий, но и отдельные детали, касающиеся различных сторон двусторонних отношений и жизни славян, в том числе отдельных черт их менталитета. При этом не следует забывать, что сведения эти происходят из среды, относящейся к славянам либо откровенно враждебно, либо, по крайней мере, с чувством несомненного превосходства.
Византийские авторы отмечают непостоянство варваров вообще, и славян в том числе, в отношении с империей. «... У этих врагов, – писал, например, Прокопий Кесарийский, – обычай – и вести войну, не будучи побужденными (никакой) причиной, и не объявлять через посольство, и прекращать без всяких соглашений, и не заключать перемирия на определенное время, но начинать без повода и заканчивать одним ору-жием»287. По словам Маврикия Стратега, «они вообще вероломны и ненадежны в соглашениях, уступая скорее страху, нежели дарам. Так как господствуют у них различные мнения, они, либо не приходят к согласию, либо, даже если и соглашаются, то решенное тотчас же нарушают другие...»288.
Такая ситуация объясняется не только нравами той стадии общественного развития, которую переживали славяне, но и тем обстоятельством, что они разделялись на многие племенные объединения и племена, и договориться со всеми из них византийцам (как и славянам между собою) было невозможно. Характер эпохи в целом, также определял поведение славян. Не только они, но и другие народы, в том числе сами ромеи, неоднократно нарушали достигнутые соглашения289. Кроме того, та же Византия, как и другие субъекты международного права, рассматривали подобные союзы весьма односторонне, с точки зрения собственной выгоды. Поэтому идти наперекор общему течению означало действовать в ущерб себе. Славянские же племена, естественно, преследовали свои интересы.
Следует отметить также, что и византийцы, и другие соседи славян, пытались извлечь пользу из тех противоречий, которые имели место в славянском мире. Тот же Маврикий Стратег советовал всеми силами не допускать объединения славянских племен под одной властью, сеять рознь и раздор между славянскими вождями, привлекать одних дарами, а на других нападать290. Естественно, что на такую «честную» политику в отношении славян со стороны империи последние отвечали взаимностью. Необходимо также учитывать, что внешнеполитические союзы
105

древности и средневековья не отличались устойчивостью и определялись, как правило, сиюминутным совпадением интересов. Поэтому союзы заключались достаточно легко, и легко же, с изменением ситуации, пе-ерастали в открытую конфронтацию.
Спокойствие и мир со стороны варваров византийцы либо отстаивали оружием, либо, по возможности, покупали. Купленный мир был ненадежным хотя бы потому, что могли найтись те, кто заплатит больше, и обратит союзников империи в ее врагов. Наиболее яркую иллюстрацию здесь представляет история с 30-тысячным славянским корпусом, сформированным Юстинианом II, полагаясь на который он и развязал войну с арабами. Надежды императора не оправдались. Один из арабских военачальников, Мухаммед, «найдя подход к союзному ромеям стратигу славян», послал ему «колчан, полный номисм, и, обманув всяческими обещаниями», убедил перейти с 20-ю тысячами славян на свою сторону291. Единственным «утешением» императору стала зверская расправа над оставшимися славянами292. Перебежчики вскоре смогли отомстить за убитых. Хорошо зная Византию, они участвовали в нападении на нее Мухаммеда, закончившемся выводом многих пленных293.
С другой стороны, с изменением ситуации могла представиться возможность оружием взять больше, чем получали от Византии в виде подарков. Естественно, что подобную возможность старались не упускать. Поэтому Маврикий был во многом прав, когда писал, что славяне уступают «скорее страху, нежели дарам»»294, как, собственно говоря, и другие субъекты международного права того времени295. Например, в 673 г. Константин IV, после победоносной войны, заключил 30-летний мир с арабами, на условиях уплаты ежегодной дани в пользу империи. «Узнав об этом, и обитатели западных краев, и аварский хаган, и тамошние риксы, экзархи, кастальды и предводители западных народов отправили ... дары василевсу, обращаясь с просьбой даровать им благодать мира»296. Впрочем, и Византия откупалась от набегов варваров до тех пор, пока ей было выгодно. Так, императрица Ирина (797–802), «заключив мир с арабами и обретя безопасность» отправила большое войско против славян, обосновавшихся в районе Фессалоники и фемы Эллады и обратила их в данников империи297.
Начиная с VI в., славяне служили в византийской армии, занимали командные посты, становились патриархами298 и даже императорами299. Распространено мнение, например, о том, что знаменитый ромейский пол-106

ководец Хилвудий являлся славянином300. Однако серьезные аргументы в пользу этого отсутствуют. Известно, также, что одним из отрядов византийской конницы в войне с персами командовал ант Дабрагез301.
Во время готско-византийских войн, часть славянских племен являлись союзниками Византии. Так, славян мы видим в отряде Мартина и Валериана, прибывших на помощь Велисарию (537 г.)302. Один из них, выполняя поручение полководца, и захватил в плен гота303. 300 антов из отряда Иоана в 547 г. были оставлены Тулиану для охраны от готов узкого прохода, ведшего в Луканию. «С присущей им доблестью», анты опрокинули противника. Когда же местные патриции вошли в сговор с готами, а Туллиан бежал, антский отряд вернулся к Иоану304.
Другие славяне, воспользовавшись отвлечением сил империи, опустошали ее пределы. Причем, по сообщению Прокопия Кесарийского, существовало подозрение, что некоторых из них, «подкупив большими деньгами», наслал на Византию Тотила, «дабы император, отвлекшись на этих варваров, не мог удачно вести войну против готов»305. Порой на службе империи состояли многотысячные отряды славян. Как уже упоминалось, Юстиниан II из числа переселенных им в область Опсикий славян сформировал 30-тысячное войско, вооружил и назвал его «отборным». Полагаясь на него «он нарушил заключенный... отцом мир с сарацинами»306. Славянские воины использовались активно империей и в войнах с персами307.
Нередко смелость и мужество славянских воинов, склоняли чашу весов в пользу византийского войска. Например, когда византийский отряд, в ходе войны с персами, подвергся атаке мисимиян, использовавших построение «черепахой», «прежде чем они приблизились и должным образом прикрылись, некий Сваруна..., славянин по происхождению, метнул копье в неуспевшего еще прикрыться и поразил его смертельно. Тотчас же черепаха дрогнула и, рассыпавшись, рухнула. Раскрылись и остались без защиты люди, которых римляне легко перебили» копьями308. Славяне незаменимы были в разведке и взятии «языка»309.
Славяне не только вторгались в сопредельные земли для грабежа, но и захватывали территории. Например, во время одного из нападений на Фессалонику, они пришли вместе с родами и имуществом, намереваясь поселиться в городе после его захвата310. Особенно активный славяновизантийский синтез протекал на территории собственно Греции, где поселились ряд славянских объединений, сохранявших длительное время
107

автономию. Например, милинги и эзериты, обитавшие на Пелопоннесе окончательно были покорены только к середине X в.311
Проживая в условиях непосредственных контактов с местным населением, славяне (в первую очередь, наверное, знать) заимствовали многие детали быта, язык, традиции и т.п. Мы уже упоминали о князе ринхинов Первуде, который не только знал ромейский язык, носил ромейскую одежду, но и внешне и, видимо, манерами поведения не отличался от византийцев. У него и подобных ему, было немало друзей среди местной византийской знати, готовой нередко оказать им помощь, даже в условиях военных действий со славянами. Например, когда Первуда, по приказу василевса, взяли под стражу, за него просили не только соплеменники, но и делегация от городской общины Фессалоники. Можно, конечно, допустить, что фессалоникийцы пошли на этот шаг опасаясь мести за князя со стороны ринхинов. Однако, как бы там ни было, в попытке бегства Первуду оказывали помощь императорский толмач и его жена. После раскрытия первого сговора и казни сообщников князя, он задумал новый побег. Видимо, и на этот раз у него имелись сообщники, поскольку план едва не удалось осуществить312.
Несколько ранее, во время очередной осады Фессалоники, один из славянских вождей, Хацон, задумал дерзкий план взятия города, для чего попытался проникнуть в него. Когда он, при выполнении своего замысла, попал в плен, то был укрыт некоторыми «из первенствующих... города... ради какой-то корысти и неблаговидных целей». Вполне возможно, что у Хацона имелись сообщники среди лидеров городской общины. Неясно как бы разворачивались события далее, если бы не женщины, которые «одушевленные мужской отвагой, выволокли его из дома, где он скрывался, и, протащив по городу, побили камнями». Видимо действия славянского вождя не являлись такой уж отчаянной авантюрой и имелся значительный шанс на осуществление задуманного им плана. Неслучайно в «Чудесах св. Дмитрия Солунского» крах планов Хацона сравнивается с «необычайным чудом [со стороны святого. – В.П.] достойным упоминания...»313.
Впрочем, не только знать заводила знакомство с местными жителями. Сохранился весьма любопытный рассказ, характеризующий отношения жителей Фессалоники с окрестными славянами. Когда осада города со стороны стримонцев и ринхинцев была снята, василевс организовал против стримонцев карательную экспедицию. Славяне потерпе-108

ли поражение: «И побежало все варварское племя, а некоторые, тайно проникнув» в город, «побудили при этом (горожан) выйти к находившимся вблизи их хижинам и взять припасы, так как из-за несказанного страха и избиения... семьи, оставив все, бежали (в глубь) области. И можно было видеть мертвых (славян) и бегущих горожан, вместе с женами и детьми», уносящих припасы с хижин314.
Привлекает внимание то обстоятельство, что некоторые из разбитых славян, спасающихся вместе с семьями от ромейских мечей, «тайно» проникают в город, чтобы сказать горожанам примерно следующее: «Мы вынуждены бежать со своими семьями, поэтому идите в наши хижины и берите все, что захотите». Своеобразное отношение с теми, с кем находишься в состоянии войны. Возможно несколько объяснений подобной ситуации. Славяне, вынужденные бежать, предлагают своим друзьям из числа горожан: 1) забрать их имущество и сохранить за определенную плату; 2)забрать себе, чтобы не досталось присланному василевсом войску; 3) забрать припасы с целью продажи и последующего дележа барышей. Предположения еще могут иметь место, однако ясно, что вышеуказанные славяне состояли в весьма дружественных отношениях с частью горожан. Привлекает внимание и тот факт, что славяне проникают в город «тайно», а, следовательно, учитывая условия военной кампании, с риском для жизни или свободы. Стоило ли так рисковать ради того, чтобы сообщить горожанам приятную для них новость? Или проникавшие в город были уверены, что со стороны его жителей им ничего не угрожает? В свете вышесказанного несколько проясняется двойственная позиция по отношению к Фессалонике (во время ее осады другими славянами) как велегизитов315, так и славян, живших в окрестностях: с одной стороны, они не прочь были, при удобном стечении обстоятельств, принять участие в грабеже города, с другой – «торжествовали, провозглашая» его спасение во время землетрясения316.
Отдельные вожди славянских племен, утвердившихся на территории Греции, уже в конце VIII в. настолько освоились в новой ситуации, что стали принимать весьма активное участие в политической жизни империи, вовлекаясь в придворные интриги. Например, в 799 г. был раскрыт заговор архонта славян «Велзитии»317 Акамира. Вместе с представителями местной знати он намеревался низложить императрицу Ирину318 и возвести в императоры одного из сыновей свергнутого ею Константина VI319.
109

Особенно быстро ассимиляция славян проходила на императорской военной службе, когда они, оторвавшись от основного этнического массива и женившись на византийках, легко кооптировались в местное общество. Характерна здесь, например, судьба упоминавшегося анта Дабрагеза, командовавшего кавалерийским подразделением в войне с персами середины 50-х гг. VI в. В этой кампании принимал участие и его сын, который носил распространенное греческое имя Леонтий и, вероятно, был христианином320. Можно предположить, что, попадая на византийскую службу, многие славяне фактически ассимилировались в следующем поколении. Особую роль в этом процессе играло принятие христианства321.
Поведение Первуда, Акамира и им подобных, равно как и упомянутый случай с имуществом бежавших славян, свидетельствует о том, что в VII–VIII в. родоплеменная система у славян, поселившихся на территории империи и в зоне контакта с нею, находилась на стадии деструкции. Особо показателен эпизод, произошедший в 60-е гг. VIII в., связанный с похищением агентами императора архонта северов Славуна322. Г.Г. Литаврин справедливо отмечает, что без сообщников среди северов, находившихся в окружении Славуна, успех операции вряд ли был возможен323. Это свидетельствует о глубоком кризисе родоплеменного строя у северов.
Впрочем, происходившие изменения и в указанном регионе еще не везде были глубокими, тем более – необратимыми. В случае попадания того или иного объединения в зону традиционных отношений возможен был достаточно быстрый откат назад. Вероятно, это произошло с частью тех славянских племен, которые мигрировали в Восточную Европу и на северо-запад.
Несомненно, что и славяне оказали мощное воздействие на жизнь Византийской империи, как в плане этногенеза, так и в плане социально-экономического и политического развития. Основная масса славянского населения влилась в состав византийского крестьянства и, ассимилировавшись, оставила о былом славянстве память в названиях населенных пунктов и ряда орудий труда. Например, такие слова как плуг, коса, сенные вилы, борона, рыбная сеть в новогреческом языке происходят из славянского324.
Конечно, иноэтничное воздействие на славян не ограничивалось аварским и византийским факторами. Например, на западную ветвь славян-110

ства существенное влияние оказали контакты с регионами так называемого «каролингского Запада» и северно-германскими народами325. Однако на развитии будущих восточнославянских племен до второй половины VIII в. это влияние, практически, не ощущалось. Несомненно, что несколькими веками ранее, в III–IV столетиях, была велика роль готов. К сожалению, за исключением известий Иордана, противоречивого археологического материала и данных лингвистики, о содержании этих контактов практически ничего не известно. Можно предполагать, исходя из туманной информации Иордана о столкновениях готов с венедами и антами326, что соседство с межплеменным объединением готов и борьба с ним способствовали консолидации части праславянских племен. В свою очередь, это не могло не воздействовать на развитие военной организации, зарождение или укрепление института военных вождей, эволюцию социальной системы в целом. Вряд ли здесь можно строить сколько-нибудь далеко идущие концептуальные схемы, однако готское происхождение таких славянских слов как князь, пениази (деньги), купить, полк, шлем, меч – достаточно красноречиво. Все же эти данные мало информативны для темы настоящего исследования, к тому же, вероятно, восходят к стадии существования праславянского единства, вступавшего в эпоху переселений и, как следствие, распада.
Только с VIII в., с расширяющимся проникновением скандинавов в Восточную Европу, начинается прямое взаимодействие северно-германского и восточнославянского элементов. По мере успехов политогенеза у восточных славян, распространения христианства и оживления международных контактов, их отношения с романо-германским миром будут расширяться и, несмотря на взлеты и падения, играть все более заметную роль.
Большое значение в этногенезе славянства (особенно его восточной части), в складывании хозяйственного уклада, развитии материальной и духовной культуры, военного дела и общественных отношений имели контакты с иранскими племенами. По наиболее распространенному в современной литературе мнению, антская общность сформировалась в условиях славяно-иранского симбиоза, с включением, возможно, готского и тюркского элементов327. Однако конкретных сведений относящихся к додревнерусскому периоду, способных пролить свет на интересующие нас вопросы, нет.
111

Особого рассмотрения заслуживают отношения между различными славянскими племенами и объединениями. Не вызывает сомнения то, что славяне в VI–IX вв. осознавали свое этническое родство, принадлежность к единой общности328. Это обстоятельство определялось рядом факторов: лингвистическим, фольклорно-этнографическим, этнопсихо-логическим329. Дальнейшее укрепление общеславянского самосознания было связано с развитием славянской письменности и формированием старославянского литературного языка330. Сужение использования «кири-лицы» и старославянского языка лишь определенным кругом славянских народов, углубление конфессиональных и историко-культурных различий, консолидация отдельных народностей разрушали единство славянского мира. Тем не менее, на протяжении эпохи средневековья славянские хронисты сохраняли и развивали традицию, признававшую общность происхождения всех славянских народов331.
О развитом чувстве племенной общности у славян332 наглядно свидетельствуют события 626 г., связанные с осадой аваро-славянскими полчищами Константинополя. После того, как хаган приказал перебить славян, уцелевших после проигранного морского сражения, остальные славяне «снялись и ушли». Хагану не оставалось ничего другого, как отступить от стен города333. Так бесславно закончилась эта военная акция, положившая начало закату могущества Аварского каганата.
Другой пример межплеменной солидарности славян. После казни византийцами князя ринхинов Первуда, вместе с его соплеменниками мстить ромеям пришли стримонцы и сагудаты, к которым впоследствии присоединились другувиты и, возможно, некоторые другие «варварские роды»334.
Однако вышеназванное чувство этнической общности отступало на второй план, когда речь шла об интересах собственного племенного союза, племени, рода. Маврикий Стратег, занимавший императорский престол с 582 по 602 г. и хорошо осведомленный о ситуации в приграничных с Византией славянских объединениях, писал, что склавины и анты пребывают «в состоянии анархии и взаимной вражды». Соглашения же, заключенные с ними, ненадежны по причине господства различных мнений, вследствие чего «они либо не приходят к согласию, либо, даже если и соглашаются, то решенное тотчас же нарушают другие, поскольку все думают противоположное друг другу и ни один не желает уступить
112

другому»335. Данное сообщение содержит, вероятно, двухуровневую информацию: состояние анархии в управлении племенными союзами, понимавшееся как отсутствие монархии336; противоречия между отдельными славянскими объединениями и группировками, в том числе и теми, которые находились в состоянии «дружбы»337. Несомненно, что существовали противоречия и между отдельными племенами, входившими в союз. Однако вряд ли решение, принятое на уровне союза племен, могло нарушаться отдельными, входившими в него племенами без угрозы разрушения такого межплеменного образования. Не исключено, впрочем, что у Маврикия речь идет о вражде антов и склавинов.
К сожалению, мы не знаем ни о характере и прочности племенных союзов того времени, ни о степени вовлеченности славянских племен в подобные объединения. В условиях массовых миграций того времени, сложности международной ситуации, слабости социально-экономических предпосылок интеграции и т.п., вполне возможно существование первичных племен, не интегрированных в более крупные объединения, либо входивших в иноэтничные образования и политические системы. Как бы то ни было, речь у Маврикия Стратега идет, прежде всего, о «межплеменных» противоречиях. И одна из задач империи, по его мнению, заключалась в том, чтобы всячески противодействовать дальнейшей интеграции славянских племенных объединений, не давать усиливаться тому или иному вождю, препятствовать формированию монархического правления, которое могло придти на смену «анархии»: «Поскольку у них много вождей и они не согласны друг с другом, нелишне некоторых из них прибрать к рукам с помощью речей или даров..., а на других нападать, дабы враждебность ко всем не привела бы к (их) объединению или монархии»338.
Вследствие отмеченных обстоятельств, интеграция в более крупные, чем союзы племен, объединения встречала серьезные препятствия. Заключаемые отдельными племенными объединениями союзы, направленные на взаимопомощь при обороне и организацию совместных военных акций, были не прочны. Наглядной иллюстрацией служит нарушение договора о союзнических действиях против Фессалоники (месть за смерть Первуда), о котором говорилось выше, что привело к снятию осады339. Велегизиты же, прочно осевшие в Фессалии, готовы были, как мы помним, в случае падения города, принять участие в захвате добычи, в то же время, продавали осажденной Фессалонике продовольствие340.
113

Яркий пример того, что они преследовали только собственные интересы. По мнению О.В. Ивановой, славяне, обосновавшиеся в Греции, не поддерживали и не координировали действия с родственными им племенами Южной Македонии341. Характерно также, что во время карательной экспедиции византийской армии против стримонцев, соседние славяне, как можно понять из текста, не оказали (может быть, не успели) им помощи, несмотря на соответствующую просьбу, направленную к союзным князьям342.
Весьма напряженные отношения складывались между склавинами и антами, вовлеченными в орбиту противостояния Аварского каганата и Византии. Уже Прокопий Кесарийский сообщает об одном из таких конфликтов, закончившихся сражением и победой склавинов. Именно тогда в плену оказался Лжехилвудий343. Ожесточение аваро-византийской борьбы ожесточало и союзные им славянские племена. Во время славяно-аварского нашествия на Византию середины 80-х гг. VI в. ромеи подкупили антов и те совершили внезапное нападение на землю склавинов, пройдясь по ней огнем и мечом: «Они подчинили ее, разграбили ее, вывезли добро ее и выжгли ее»344. Как видим, описание действий антов в пределах скла-винов сопоставимо с известиями византийских авторов о «варварских» вторжениях в империю. Иными словами, воюя против склавинов, анты действовали так же, как действовали бы и против другого противника, не взирая на то, что на этот раз объектом нападения стали славяне. Не случайно, узнав о нападении, склавины, «зарычали, как лев на добычу. И собрались они – многие тысячи – и начали опустошение» империи345.
Тем не менее, по окончании войн склавины и анты без страха общались друг с другом. Тот же ант, приехавший покупать Хилвудия, появился у склавинов вдвоем с рабом-ромеем, инициатором развернувшейся аферы. Прибыл с большими деньгами и совершенно безбоязненно346. Но доверие, видимо, восстанавливалось не сразу.
По мере распада родоплеменных связей и усиления дифференциации в славянском мире противоречия накапливались и все чаще решались силой оружия. Особенно показательны отношения среди западнославянских образований, рано попавших в сферу влияния романо-германского мира и католической экспансии. Не являлись исключением и восточнославянские группировки. Повесть временных лет, перечисляя «словенескъ языкъ в Руси» и «инии языци», не забывает отметить превосходство полян. Упомянул летописец и те времена, когда поляне
114

«быша обидимы Древлями [и] инеми околними»347. Таким образом, спустя длительное время после распада племенных союзов былая племенная неприязнь и вражда не забывались.
Вероятно, что отношения между отдельными славянскими племенными объединениями, равно как и с иноэтничными образованиями, строились на принципе «дружбы» – особого института международного права у раннесредневековых варварских народов, понимаемого как «формально установленные отношения полного равенства на основе взаимной верности и помощи советом и делом». Именно такую схему взаимоотношений с королевством франков, как предполагают, пытался реализовать Само348. Однако основным способом решения всех проблем, возникающих в отношении с другими племенными объединениями и государствами, была война. Это не являлось особенностью славян. И в гораздо более позднее время, «большинство средневековых государей считало главным методом достижения желанных для себя и своего государства результатов войну»349.
Разобщенность славян, вытекавшая из характера их общественного строя, была главной причиной того, что они, обладая незаурядными физическими данными и смелостью, часто становились жертвой более сплоченных соседей: аваров, болгар, византийцев, франков, потом хазар, варягов, немцев... Неслучайно противники славян боялись объединения славян, равно как и становления у них сильной княжеской власти350.
Очерк 5. Древние славяне глазами византийских и западноевропейских авторов: парадоксы образа язычника
Мировоззрение и основные нормы поведения людей того времени определялись религией. Поэтому отношения к славянам в христианском мире – это, прежде всего, отношение христиан к язычникам. Данным обстоятельством, а также военным противостоянием и бытовыми различиями определялись те хлесткие эпитеты, на которые не скупились христианские авторы в отношении славян, закрепляя уже сложившиеся стереотипы их восприятия, с одной стороны, и формируя новые – с другой.
Византийские источники, характеризующие склавинов и антов, создают у читателя образ сильного, смелого, жестокого и многочисленного врага («силой и смелостью... превосходившие воевавших когда-либо против них»351, свирепые племена352, «полчища славян»353, «толпы варваров»354, «неисчислимое племя»355). Иногда для усиления эффекта проводятся па-115

раллели с животным миром, от неопределенного «звери» («эти звери», «звериное племя славян»356), до конкретного – «волки» («волки-славяне», «любящие разбой волки»357). Было бы заманчиво в определении «волки» усмотреть указание на тотемное животное. Однако, это, скорее всего, поэтическая аллегория. Сравнение варваров с животным миром характерно для византийской литературы, рассматриваемого и более позднего перио-дов358. Перед нами традиционный образ варвара – свирепого, звероподобного, лживого359 («варвары», в свою очередь, лживыми (льстивыми) считали византийцев) и безрассудного, в безумии своем напоминающем зверя360. Это понятно: для византийца язычник – не вполне человек, а любой невизантиец в той или иной степени – варвар. В этом плане характерно название проповеди Феодора Синкела («О безумном нападении безбожных аваров и персов на богохранимый Град и об их позорном отступлении благодаря человеколюбию Бога и Богородицы»), из которого следует, что «человек» для автора синоним – христианина, в данном случае византийца361.
Вместе с тем, византийская традиция, равно как и античная, отличала «северных варваров» (ведущих оседлый образ жизни) от «южных» (кочевников). Для характеристики последних особо применяется слово «мерзкий» («богомерзкий хаган» [аварский – В.П.]362, «мерзкий народ»363 и т.п.). Типичное восприятие оседлым населением кочевников проявлялось и в том, что последних, зачастую, считали людьми «лишь в том смысле», что они обнаруживали «подобие человеческой речи»364. «Северные варвары» были византийцам гораздо ближе. Нередко по отношению к ним, наряду с неприязнью и чувством превосходства, проскальзывало уважение и даже идеализация. Не исключение из этого правила и славяне. Показательный пример – рассказ Феофилакта Симокатты (повторенный Феофаном Исповедником) о трех славянах, возвращавшихся из ставки аварского хагана и задержанных императорскими телохранителями. Они не имели при себе никакого оружия и вообще ничего железного, а единственную их ношу составляли кифары. Задержанные поведали василевсу о своей стране, не знающей железа, «что делает их жизнь мирной и невозмутимой». Не ведая войн, они занимаются «безыскусными мусическими упражнениями. Автократор... восхитился их племенем и подивившись размерам их тел и огромности членов, переправил в Ираклию»365. Таким образом, «весь пассаж выдержан в духе идеализации: варварам приписывается простодушие и неиспорченность цивилизацией»366. Поэтому, по словам Прокопия Кесарийского, хотя
116

«образ жизни» славян «грубый и неприхотливый», как и у кочевников, в отличие от последних367, «они менее всего коварны и злокозненны»368. Кроме того, стереотипному образу безобразного варвара-кочевника369 противопоставлялся образ красивого, высокого варвара-славянина.
В латиноязычных источниках славяне характеризуются, прежде всего, как закоренелые язычники370. Характеристика их порой более жесткая и уничижительная, чем у византийских авторов. По словам Бонифация, «винеды, гнуснейший и наихудший род людей»371. Поскольку невежество – атрибут язычников372, под пером Бонифация устами невежества сказано: «...Всегда любил меня край германский, грубый народ славян и дикая Скифия...»373. При этом, как видим, «симпатии» между этими варварами у автора распределены отнюдь не поровну.
Менее строг Исидор Севильский. Из числа недостатков, свойственных народам, славянам он приписал нечистоту («нечистота славян»), являвшуюся, видимо, следствием убогости их бедного быта374. Этот «порок» славян375, в глазах современников Исидора (середина VII в.), вряд ли был более значимым, чем, например: «зависть иудеев», «неверность персов», «пустое тщеславие лангобардов», «сладострастие скоттов», «дикость франков», «пьянство испанцев» или «глупость саксов» (вариант – «тупость баваров»)376.
В «Хронике Фредегара» в эпизоде, посвященном пребыванию Дагобертова посла Сихария в ставке Само, язычникам приписывается порочность и гордыня377. Здесь же, применительно на этот раз к славянам, содержится распространенный в средневековой литературе топос378, уподобляющий язычников псам. При этом ставится под сомнение возможность «дружбы» между христианами и язычниками379. Правда, в реальной жизни такая «дружба» нередко имела место380 и определялась она чисто прагматическими интересами.
Вследствие сильной приверженности славян язычеству, миссионеры не очень охотно отправлялись к ним для проповеди и обращения в христианство. Более того, по крайней мере в VI–VII вв., как представляется, вообще бытовало мнение, подкрепляемое ссылками на волю Всевышнего, о бесполезности подобного занятия. Например, когда Ко-лумбану (конец VI – начало VII в.), согласно «Житию», «запала... в голову мысль» отправиться в пределы славян, чтобы «озарить слепые умы евангельским светом и открыть путь истины тем, кто изначально блуждал по бездорожью», он был остановлен в своих намерениях явившимся в видении ангелом Господним: «Ты видишь, – сказал он, – что весь мир
117

остается пустынным (desertus). Иди направо или налево, куда выберешь, дабы вкушать плоды дел своих»381. Смысл изреченного, приблизительно таков: проповедовать у славян, все равно что проповедовать в пустынном (вариант перевода – безлюдном) месте. Другими словами – попытка обратить славян в Христову веру сродни попытке взрастить плоды в пустыне. При этом проводилась мысль, что миссионерская деятельность возможна, практически, у всех окрестных язычников («иди направо или налево»), кроме славян. Поняв, «что нелегок у этого народа успех веры», Колумбан «остался на месте, пока не открылся путь в Италию»382.
Более решительным оказался епископ Аманд, если верить его «Житию»383. Достигнув определенных успехов на пути проповеди во Фландрии и обратив некоторых франков в Христову веру, он, «горя еще большим желанием, чтобы еще и другие были обращены, услышал, что славяне опутаны сетями дьявола, и более всего уповая, что сможет достичь пальмы мученичества, ... переправился через Дунай...». Уже в данном фрагменте содержится мысль о бесполезности миссионерской деятельности у славян: Аманд идет к последним не столько с целью добиться результата в плане обращения их в истинную веру, сколько стремясь «достичь пальмы мученичества». Однако ожидания святого мужа исполнились лишь наполовину. Как и предполагал «святой муж», «лишь немногие» из славян «возродились во Христе», несмотря на то, что он «во всеуслышание проповедовал Евангелие Христово». Но и мученичества, «которого всегда жаждал», Аманд не достиг. Видя, что «плод для него еще совсем не созрел», он покинул славян384.
Характерно, что славяне, хотя и не поддались на проповедь, не причинили вреда миссионеру, который, если верить «Житию», прямо-таки искал «неприятностей». Вероятно, здесь сказались, с одной стороны, святость уз гостеприимства и уважительное, даже опасливое, отношение к служителям культа, пусть и поклонявшимся чужим богам. С другой стороны, видимо, Аманд был недостаточно последователен в поисках мученического венца. Ведь от корректности миссионера в немалой степени зависела его личная безопасность.
Другое отношение со стороны славян ждало тех представителей христианского духовенства, которых захватывали в плен во время войн и пиратских рейдов. Их, как мы видели, обращали в рабство наравне со всеми. Видимо, это было обусловлено взглядами язычников на побежденных. Поэтому и плененные «жрецы», с точки зрения язычников,
118

утрачивали свою благодать, сверхъестественную силу, становясь в один ряд с другими пленными, а потом и с рабами.
Конечно, христианские миссионеры не совсем бездействовали. На основании актов Шестого Вселенского собора, состоявшегося в 680– 681 гг. в Константинополе, ряд исследователей считает, что уже тогда среди славян работали церковные миссии и часть славян могла принять крещение385. Однако что-либо определенное сказать на этот счет сложно. Отдельные успехи, скорее всего, были непрочными, а неофиты, как следует из более поздних времен, вполне могли оказываться во власти двоеверия. Наглядный пример такового являет история восточных славян после принятия христианства386. Сходные явления мы находим и у других народов. Суть языческого подхода, приводившего к двоеверию, хорошо зафиксирована Видукиндом Корвейским на примере датчан. Они, по его словам, «с древних времен являлись христианами387, тем не менее, следуя обычаю отечества, поклонялись идолам. И случилось, что на каком-то пиру в присутствии государя возник спор о почитании богов, когда датчане стали утверждать, что Христос – бог, но имеются и другие боги, более (могучие...) так как могут вызывать перед людьми еще большие знамения и чудеса». Присутствующий там клирик Попо вступил в спор, который был разрешен следующим образом. Король Гаральд Синезубый (936–985) велел испытать клирика раскаленным железом. Поскольку священнослужитель с честью выдержал испытание, «тем самым он доказал, что католическая вера заслуживает одобрения». Поэтому «король распорядился почитать богом одного только Христа» и приказал уничтожить идолы388.
Подобное отношение язычников понятно. Ведь они поклоняются своим богам, но и не отрицают существование чужих богов. И если последние могут оказать практическую помощь, то их также могли почитать. Поэтому те же норманны, за пределами родины, поклонялись местным богам. «Христа они воспринимали как могучего витязя, правителя многих народов». Скандинавы часто принимали христианство, «убедившись в могуществе Христа, в удачливости поклонявшихся ему людей»389.
Многие параллели приведенным здесь скандинавским воззрениям можно найти на славянском материале эпохи христианизации и даже в более позднее время. Некоторые наблюдения можно сделать и на материале VI–VIII вв. Например, потерпев неудачу в осаде Фессалоники, славяне «сами стали восхвалять Бога...»390. Как отмечалось выше, вряд ли
119

это следует воспринимать как готовность креститься. Скорее всего, они вынуждены были признать, что «ромейские боги» на этот раз оказались сильнее «славянских». Тем не менее, подобное «превосходство» могло стать побудительным мотивом для крещения. Например, славянский мастер, придумавший хитроумное осадное сооружение, но потерпевший неудачу в его строительстве вследствие противодействия св. Дмитрия Солунского, лишившего его рассудка, «искренне уверовал в Бога и святого мученика Димитрия и был удостоен пречистого крещения»391.
Известны случаи участия славян в культовых церемониях, посвященных иноплеменным богам. Например, болгарский хан Крум сделал из черепа убитого византийского императора Никифора чашу и заставлял пить из нее славянских архонтов392, что являлось одним из важнейших ритуалов служения тюркскому богу Тенгри393. Известно также, что не только в славянском, но и в скандинавском мире отдавали дань признания руянскому богу Свентовиту.
Как бы там ни было, путь славянских народов к христианству был очень долгим и тернистым. Особенно упорствовали балтийские славяне. Гельмольд с полным основанием отмечал, что «среди всех северных народов одни лишь славяне были упорнее других и позже других обратились к вере»394. Еще в XII в. на значительной территории балтийских славян господствовало язычество, христианство насаждалось силой оружия, справедливо воспринимаясь местным населением как одно из средств их порабощения и ликвидации независимости.
Язычество, во власти которого находились славяне, закрепляло непримиримость в отношении иноплеменников. Напротив, христианство над-этнично по природе, однако более нетерпимо к иноверцам. Кроме того, христианство – более организованная и мобильная религия, стремящаяся к постоянному расширению своего ареала. Поэтому военно-политическая экспансия на славянские территории, осуществляемая христианскими народами и процессы христианизации (по крайней мере с VIII в.) были взаимосвязаны. Ситуация для язычества облегчалась тем, что у представителей светской власти меркантильные интересы часто преобладали над интересами веры, и нередко они готовы были закрывать глаза на языческие пристрастия славян, оказавшихся в орбите их влияния. Например, Карл Великий, немало способствуя крещению окрестных «варваров», охотно, «с Божией помощью» принимал под свою власть и язычников, в том числе славян395. Последних франки называли «нашими
120

славянами»396. Не взирая на свое язычество, сражаясь с врагами Карла Великого, они одерживали победы с помощью веры «христиан и государя короля». И вознаграждал их Карл Великий «чрезвычайно, как они были того достойны»397. Спустя несколько столетий ситуация мало изменится. Духовенство будет жаловаться, что сугубо прагматичные интересы светской власти вредили делу христианства у балтийских славян398.
Впрочем, впоследствии, приняв новую веру, славяне, если верить западноевропейским информаторам, становились одними из наиболее преданных последователей христианства. Например, мучительно трудно утверждалось христианство в Карантанском княжестве399. Однако со временем все изменилось. Гельмольд, живший в XII в., дает такую характеристику карантанцам: «... Это люди, преданные служению Богу, и нет народа более чем они, достойного уважения и более приверженного в служении Господу и в почитании духовенства»400. Когда в 1168 г. датский король Вальдемар, взяв Аркону, разрушил святилище Святовита, князь руян Яромир принял крещение. «Став христианином, он был столь же стойким в вере, сколь твердым в проповеди, так что (в нем) можно было видеть второго, призванного Христом», апостола Павла401.
Как видим, отношение к славянам-христианам было прямо противоположным, чем к славянам-язычникам. И тот же Гельмольд не жалеет хвалебных и даже восторженных слов в адрес первых. Вместе с тем, христианизация целого ряда славянских народов становилась важным фактором ликвидации их независимости и ассимиляции.
Византийские и латиноязычные авторы VI–VIII вв. характеризовали славян, и в том числе их религиозные представления, со своих идеологических позиций. В этом плане в их взглядах было много общего. Вместе с тем, если для первых понятие «варвары» имело и конфессиональную (не христиане), и этнополитическую (не византийцы) нагрузку, то для вторых, прежде всего, конфессиональную (не христиане). Характерно, что вопросы миссионерской деятельности среди славян интересовали, в первую очередь, латиноязычных авторов. При этом если единичные акты крещения славян, отмеченные византийцами, являлись как бы следствием вмешательства божественных сил, то успехи западных миссионеров были результатом их личных действий, в условиях, когда «плод» для миссионерской деятельности «еще не созрел».
Незнание сути языческого культа приводило порою к забавным курьезам. Например, и византийские, и латиноязычные авторы отмечали
121

сугубо языческий обряд «соумирания» жены с мужем (или чаще всего рабыни с господином), характерный для славян того времени, в качестве образца женской целомудренности и супружеской добродетели402. И впоследствии эти сюжеты будут присутствовать в литературе христианских народов для назидания соплеменникам и единоверцам.
Существует мнение, что славяне «не принуждали пленных отречься от своей религии»403. Однако, видимо, стать полноправным в славянской общине и добиться в ней высокого положения мог только принявший местную веру. Предполагать такой вариант побуждает ряд известий. Так, по сообщениям Феофилакта Симокатты, гепид, перебежавший от славян к ромеям и оказавший им неоценимые услуги, некогда принял христианскую веру404. Иными словами, автор говорит о его христианстве не в настоящем, а в прошедшем времени (правда, это сообщения можно трактовать и так, что гепид, бывший некогда язычником, стал христианином и остается им). Вместе с архонтом северов Славуном византийские агенты захватили и его сподвижника в набегах на греков, предводителя разбойников Христиана, отступника от веры405. В любом случае, проживавший на территории славянской общины должен был, так или иначе, признавать и чтить местные культы. В противном случае полностью стать «своим» он не мог.
Очерк 6. Сакральный вождь древних славян
Источники сообщают о многочисленных славянских вождях, предводительствовавших соплеменниками в боевых походах и решавших важнейшие вопросы взаимоотношения с соседними племенными объединениями и государствами. Как и в отношении язычников в целом, у христианских авторов выработаны были определенные стереотипы восприятия и изображения вождя-варвара. Характерный типаж вождя-язычника, представленный в образе Мармарота, находим в «Мученичестве Орентия и его братьев»: «А главарем тех язычников был Мармарот. Он, как и подобало ему, намного превосходил подданных своих, не одним лишь почетом главаря, но и ростом, силой и испытанностью в походах. Кроме того, как то присуще варварам, он был отменно наделен дерзостью и надменностью»406. Неудивительно, что это клише используется и в отношении славян. Например, византийцы отмечали дерзость, хитрость и коварство, и, в то же время, необдуманность действий славянских
122

вождей407. Показательно в этом плане упоминавшееся выше известие Менандра об аварском посольстве к «Даврентию и тем, кто возглавлял народ». Самонадеянность и высокомерие тех и других, взаимные грубости, привели к трагедии: «…Как это присуще варварам, они из-за своенравного и надменного образа мыслей затеяли ссору друг с другом. И славяне, неспособные обуздать свою досаду… послов убивают» . Такой же тип поведения «варваров» рисует Менандр и при описании антского посольства к аварам. Посланник Мезамер, по выражению автора, «изрек слова высокомерные и в чем-то даже наглые», говорил «надменнее, нежели подобает послу...». Финал этой ссоры был тот же, что и в первом случае408.
Этот «образ» сохраняется и в последующей христианской книжной традиции, в том числе и западноевропейской. Например, Видукинд Кор-вейский следующим образом описывает поведение князя руян (руан/ра-нов) Стоинефа на переговорах с Геро – посланником германского императора: «... Славянин, по обычаю варваров скрежеща зубами и изрыгая множество ругательств, стал издеваться над Геро, над императором и над всем [саксонским] войском...»409.
Как видим, образ вождя-язычника не выходит за рамки стандартного образа варвара (нагл, хвастлив, отличается пустым многословием410). Однако, как и положено вождю, на общем фоне своих соплеменников он выделяется гораздо большей силой, выносливостью, дерзостью и надменностью. Даже если учтем предвзятость иноземных авторов в отношении славян и их вождей, следует признать, что в целом нарисованный ими облик соответствовал действительности, отвечая отмеченному выше стереотипу представлений о мужчине как дерзком, не боящемся смерти, физических страданий и других тягот воине. Только с вождя спрос был, конечно, гораздо больше.
До нас дошло не много известий о непосредственном участии славянских вождей в битве. Тем они более ценны для исследователя. Показательно сообщение Феофилакта Симокатты об Ардагасте, который (сам по себе уже редкий случай), несколько раз упоминается на страницах «Истории» византийского автора. В одном из сообщений более-менее подробно описаны действия вождя в бою. Византийский стратиг, узнал, что Ардагаст «отправил полчища славян для похода за добычей», и тем самым ослабил боеспособность своей «страны». Используя случай, он «начал наступление в полночь». Проснувшись от шума, Ардагаст,
123

«вскочил на неоседланного коня и обратился в бегство». Однако, натолкнувшись на ромеев, он спешился и «предпочел битву лицом к лицу». Не выдержав натиска, вождь славян опять обратился в бегство и оторвался от погони, уйдя через «непроходимые места» («поскольку его природа была привычна к подобному») и перебравшись вплавь через реку411.
Как видим, вождь, в случае встречи с врагом, предпочитает битву «лицом к лицу», но если силы неравны и предоставляется возможность бежать – не считает зазорным спастись бегством. Явление, собственно, универсальное и для более позднего времени. Достаточно вспомнить князя Владимира Святославича, сколь храбро, столь и необдуманно выступившего против печенегов «с малою дружиною». Потерпев поражение князь бежал и спрятался под мостом, и «одва оукрыся противных»412.
Вожди пользовались большим авторитетом у соплеменников. Например, когда по приказу василевса в Фесалонике был арестован ринхин-ский князь Первуд, в его защиту выступили не только ринхинцы, но и стримонцы. После казни Первуда413 на город пошли войной не только славяне с Ринхина и со Стримона, но и сагудаты и другувиты. Даже после возникшего раздора в стане союзников, ринхинцы и стримонцы долгое время терроризировали окрестности пиратскими нападениями. Во время этой осады славяне «соревновались друг с другом, стараясь казаться более сообразительными и более усердными в помощи племенным вождям»414.
Решение наиболее авторитетного из князей принималось князьями рангом ниже, знатью и, соответственно, всем народом. Например, 2-я редакция «Анналов королевства франков» под 789 г. сообщает, что когда войска Карла Великого «сначала подошли к городу Драговита (civitatem Dragawiti) – ведь он далеко превосходил всех царьков (regulis) вильцев и знатностью рода и авторитетом старости, – он тотчас со всеми своими вышел из города к королю, дал заложников, каких потребовали, (и) клятвенно обещал хранить верность королю и франкам. Последовав за ним, другие славянские знатные лица и царьки (Sclavorum primores ac reguli) подчинились власти короля...»415. Не случайно, как показывают исследования, «ассимиляции местного населения, оказавшегося под ино-этничной властью, повсюду предшествовала ассимиляция знати»416.
Наличие сложных племенных объединений обусловливало формирование иерархии вождей, как наглядно видно из приведенного известия о Драговите и «царьках» вильцев. Если военный вождь племени выбирал-124

ся, видимо, на время боевых походов, то вождь союза племен – это уже постоянное должностное лицо, ведающее, помимо преобладающих по-прежнему военных функций вопросами внутреннего строительства союза и внешней политикой. На определенном этапе княжеская власть становится наследственной, закрепляясь за представителями определенного рода417. Но, пожалуй, главной функцией князя была сакральная418, поскольку «в ранних обществах монарх – не столько продукт социального развития, сколько персонаж ритуальный. С этим связана сакрализация личности владетеля как средоточия космического порядка и воплощения подвластного ему коллектива»419. Князь в народном сознании наделялся магической силой, от которой зависело благополучие племенного объединения. Эта сила могла передаваться как по родовой линии, так и посредством насильственного завладения через убийство ее обладателя420. В последнем случае она переходила на победителя, который и становился князем. Ведь он, согласно тогдашним воззрениям, превосходил своего предшественника в счастье421. Подобное отношение к личности вождя – универсальное явление на данной стадии развития. Поэтому смерть вождя была трагедией для племени и вела, нередко, к плачевным последствиям. Так, по словам Иордана, кончина Германариха позволила «хуннам получить перевес над... остроготами», поскольку приемник, Амал Винитарий, уступал «Херманариху в счас-тье»422.
Считалось, что удача вождя передается войску и теряется с его гибелью. Поэтому гибель вождя была равнозначна поражению423. Неслучайно, например, после того как Пирагаст, сраженный стрелой, пал на поле битвы, славяне «обратились в бегство»424. В этой связи привлекает внимание уже упоминавшееся известие об осаде союзным славянским войском Фессалоники, последовавшей за казнью Первуда. Через несколько дней после неудачного поджога ворот425, нападавшие попытались прорваться «в местах, которые сочли легкими для захвата и удобными для битвы». Потерпев неудачу и на этот раз, они «взяв с собой со слезами и рыданиями своих архонтов, пораженных Богом по (предстательству) мученика и раненных Им... вернулись в свои земли враждуя друг с другом...»426.
Основная причина отступления и раздора, по-видимому, лежала не в рациональной, а в сакральной плоскости. Славянская магия, как мы уже видели427, оказалась бессильной против греческой, кроме того, как мож-125

но судить из цитировавшегося отрывка, осаждавшие понесли большой урон убитыми и ранеными среди вождей. Это (особенно последнее обстоятельство) был явный знак неблаговоления богов. Именно гибель и ранения многих архонтов стали основной причиной ухода от города. Виновными же должны были оказаться те, кто организовал осаду. Вероятно, главным виновником считались ринхины. Боги за какие-то проступки наказали их гибелью Первуда428. Они же втянули в это противостояние остальных, подставив, таким образом, под удар богов. Позднейшая блокада города429, видимо, объясняется тем, что соплеменники Первуда должны были совершить акт мести, в противном случае они не вернули бы расположения вышних сил.
В силу таких воззрений, в древности боялись не столько многочисленных армий, сколько удачливых полководцев430. Наши далекие предки не являлись здесь исключением. Например, после того как византийский военачальник Герман нанес тяжелое поражение одному из антских отрядов, «его имя – по словам Прокопия Кесарийского, снискало великую славу как раз среди этих варваров» [славян – В.П.]. Спустя время, очередной славянский отряд (на этот раз склавинский) вторгся в пределы Византии. Однако, узнав о том, что Герман находится неподалеку, склавины «пришли в ужас» и «тотчас отказались от похода на Фессалонику»431.
Характерен и другой пример из Прокопия Кесарийского. Фракийский военачальник Хильбудий был «настолько страшен варварам, что в течение трех лет, пока он там пребывал в этой должности, не только никто не смог перейти Истр против ромеев, но и ромеи, часто вступая с Хилвуди-ем на противоположный берег, убивали и порабощали тамошних варваров». В этой ситуации, видимо, славяне предприняли чрезвычайные усилия по исправлению ситуации и возвращения себе счастья, покровительства богов. Каким образом это могло произойти, можно судить на примере Ольги и киевлян, которые после гибели Игоря принесли страшную «гекатомбу» из древлян432. Собственно, более действенных путей, с точки зрения язычников не существовало. Заручившись, видимо, таким образом поддержкой богов, предков, склавины, во время очередного рейда Хильбудия «с небольшим войском» в их пределы, «вышли навстречу всем народом». Прославленный полководец пал, «и с тех пор» империя стала открытой для нападений. Таким образом, по словам автора, «вся ромейская держава в деле этом никогда не смогла стать равносильной доблести одного мужа»433. Не случайно впоследствии
126

анты принимали предложение императора на условии, что тот даст им Хильбудия в сооснователи434.
Сходные известия содержатся и у западноевропейских авторов. Например, Павел Диакон, повествуя о событиях середины VII в., рассказывает как славяне, узнав о том, что герцог фриульский Вехтари отправился в Тицин, с большими силами решили «напасть на крепость Фороюли». Однако, «по Божьему соизволению... накануне вечером герцог... вернулся из Тицина, о чем славяне не знали». Уведав о нападении, Вехтари с 25-ю мужами выступил против славян. Последние стали насмехаться над столь ничтожным войском, «говоря: это, мол, патриарх с клириками выступили против них». Подойдя к мосту, переброшенному через реку Натизоне, отделявшему его от славянского войска, герцог, «сняв с головы шлем, показал славянам свое лицо, ведь он был лыс. Едва славяне узнали его, ибо это был сам Вехтари, как тотчас в смятении закричали: здесь Вехтари, и, так как Бог поразил их страхом, думали больше о бегстве, чем о сражении»435.
Исследователи обращали внимание на то обстоятельство, что данный рассказ Павла Диакона несет на себе отпечаток народных легенд436. Думается, однако, что в нем присутствуют и исторические реалии, отражающие не только частые пограничные конфликты, но и специфику сознания славян, и самих «сочинителей», того времени. Ведь король, князь или герцог, не простые люди, и страх перед ними был далеко не тот, что страх современного человека перед представителями власти. Страх этот был мистическим. И во времена жизни Павла Диакона (725/730– 799?) существенных изменений, по сравнению с временами Вехтари, в этом плане не произошло. Та же ситуация наблюдается у балтийских славян-язычников в XII в. Когда, например, по внушению епископа Герольда, саксонский герцог Генрих Лев, на сейме в Эртенебурге «обратился к славянам с речью о христианской вере», князь бодричей Никлот ему сказал: «Бог, который на небесах, пусть будет твой бог, а ты будь нашим богом, и нам этого достаточно. Ты его почитай, а мы тебя будем почитать». Герцогу не оставалось ничего иного, как прервать эту кощунственную с точки зрения христианина речь «бранным словом»437.
По той же причине (счастье/удача/доблесть) вождем могли сделать иноплеменника, если он обладал такой удачей. Характерна здесь судьба Ильдигиса, выходца из лангобардского королевского рода, бежавшего к склавинам и успешно предводительствовавшего некоторое время ими
127

в битвах438. Некоторые из таких баловней фортуны могли становиться князьями крупных племенных объединений. Наиболее показательный пример – судьба франкского купца Само, возглавившего первый, пожалуй, устойчивый суперсоюз племен, возникший на славянской почве. Отправившись в первой половине 20-х гг. VII в. по торговым делам к славянам, начавшим уже восставать против аварского ига, Само принял участие в одном из походов. «...И там столь большая доблесть (utilitas439) проявилась в нем против гуннов [аваров. – В.П.], что было удивительно, и огромное множество их было уничтожено мечом винидов. Узнав доблесть Само, виниды избрали его над собой королем». И впоследствии во многих битвах с гуннами «благодаря его совету и доблести виниды всегда одерживали над гуннами верх»440.
На страницах «Хроники Фредегара» предстает ярко выраженный тип сакрального военного вождя. Остается только гадать, насколько более значимо его в таковой роли представляли сами славяне. Само неожиданно откуда-то приходит и показывает чудеса храбрости. Неожиданно (не будем забывать, что эти славяне находились под игом аваров) славяне побеждают. Эти обстоятельства могли дать толчок для буквального обожествления Само. По крайней мере, он, несомненно, с точки зрения славян, обладатель огромной магической силы, любимец богов. Его избирают «королем». И ведет он себя как подобает сакральному вождю – имеет «12 жен из рода славян», родивших ему 22 сына и 15 дочерей441. Вполне возможно, что указанные 12 жен являлись дочерьми вождей племенных союзов, объединившихся под властью Само. Это могло символизировать сакральную связь вождя с территориями всех (если так можно выразиться) субъектов сформировавшегося суперсоюза и, как следствие, сакральное единство территории последнего, персонифицируемое в Само и его женах.
Не будем забывать, что таким описывает славянского короля христианин, представитель государства, с которым воевало «королевство Само». Особо ярко отношение средневекового книжника-христианина к монарху-язычнику прослеживается при сравнении его с образом короля франков Дагоберта. Вполне естественно, что Дагоберт для франкского хрониста представлялся еще более «доблестным», чем Само: «Страх же доблесть его [Дагоберта. – В.П.] внушала такой, что уже с благоговением спешили предать себя его власти; так что и народы, находящиеся близ границы аваров и славян, с готовностью упрашивали его, чтобы он
128

благополучно шел позади них, и твердо обещали, что авары и славяне, и другие народы вплоть до империи будут подчинены его власти»442. Здесь налицо характерная для средневековья иерархия «доблести» (счастья, удачи). И хотя Само – язычник и в иерархии «доблести» стоит ниже Дагоберта-христианина (а главное – короля франков), хронист фактически ставит их в один ряд. При этом наличие большей «доблести» у Дагоберта обеспечивало ему в системе международного права моральный авторитет, а не право на власть над Само. Тот же хронист осуждает франкского посла Сихария, заявившего в споре, что «Само и народ его королевства должны-де служить Дагоберту»443.
Описанная история возвышения храброго воина не является специфическим славянским феноменом. Подобное явление, видимо, широко было распространено в древности. Например, еврейско-хазарское предание об источнике царской власти у древних хазар поразительно напоминает историю Само. Когда хазары приняли бежавших евреев, «не было царя в стране Казарии; но того, кто мог одерживать победы, они ставили над собою главнокомандующим войска. (Так это было) до того как однажды евреи вышли вместе с ними на битву, как обычно. И один еврей одержал победу своим мечом и обратил в бегство врагов, выступивших против хазар. И поставили его люди казарские над собой главнокомандующим войска в соответствии с их древним обычаем»444. Имя «главнокомандующего Казарии они изменили на Сабриэль и сделали его своим ца-рем»445. После этого «ужас был от на[чальников Казарии на всех народах] вокруг нас, и они не приходили [во]йной на царство казар»446.
И в более поздние времена известны случаи, когда иноплеменники принимались на положении князей. Всем известно летописное предание о призвании Рюрика с братьями. Даже если это вымысел летописца, ни сам он, видимо, ни возможные читатели его труда не сомневались в реальности подобного призвания447. Интересные данные имеются в отношении балтийских славян. Например, Видукинд сообщает о том, как маркграф Геро отпустил Вихмана к славянам. С 962 по 967 г. возглавлял он поморян и велетов448. «Охотно принятый ими [Вихман] частыми нападениями стал беспокоить варваров, живших дальше. В двух сражениях он нанес поражение королю Мешко… убил его брата и захватил при этом большую добычу»449.
Таким образом, личные мужество и храбрость, умение повести за собой воинов, мудро разрешить запутанную или спорную ситуацию и
129

т.п. – вот те качества, которые обеспечивали в древности достижение высокого социального статуса. Выдающиеся способности, являвшиеся в глазах людей того времени свидетельством благосклонности богов, были первичным трамплином к достижению статуса вождя (князя, короля и т.п.). И лишь со временем в достижении данного статуса главную роль станет играть наследственность (знатность). Может быть поэтому, преданий связанных с занятием престола с помощью личной отваги сохранилось не так и много, поскольку дошедшие до нас генеалогические легенды опирались уже на устоявшиеся принципы легитимации власти, определяемые знатностью происхождения, с сопутствующими таковому «благородными» качествами. Среди последних первейшую роль играла, опять же, храбрость. Благородство происхождения и воинская доблесть – взаимообусловленные качества450. Вследствие этого понятия выдающийся полководец и храбрейший воин были взаимосвязаны: выдающийся полководец не мог не быть и храбрейшим воином. Наиболее же храбрыми и доблестными были самые знатные – вожди (император, король, князь). Наглядно данные представления проявляются в предании об обстоятельствах рождения Хлодвига. Согласно ему, тюрингская королева Базина ушла от своего мужа к франкскому королю Хильдерику: «”Я знаю твои доблести, знаю, что ты очень храбр, поэтому я и пришла к тебе, чтобы остаться с тобой – сказала она. Если бы я узнала, что есть в заморских краях человек, достойнее тебя, я сделала бы все, чтобы с ним соединить свою жизнь”. Хильдерик с радостью женился на ней. От этого брака у нее родился сын, которого Базина назвала Хлодвигом. Хлодвиг был великим и могучим воином»451. Как видим, в предании проводится мысль о том, что великий и могучий воин, Хлодвиг, родился от самого храброго и достойного мужа (т.к. Базина не знала более достойного, чем он), и от самой достойной женщины (которой суждено было выйти замуж за достойнейшего). Не случайно «самым храбрым из королей», согласно средневековой западноевропейской историографической традиции, являлся Карл Великий452. Король, по понятиям раннего средневековья, должен был вести за собой в бой воинов, выполняя, выражаясь словами Видукинда Корвейского, «обязанность и храбрейшего воина, и выдающегося полководца»453.
Сакрализация власти правителя обусловливала воззрения, согласно которым вождь обеспечивал защиту своим подданным. Например, по представлениям франков, народ выбирал короля, чтобы находиться под
130

его защитой. Так, по словам Григория Турского, «узнав о смерти Сиги-берта и его сына, Хлодвиг прибыл туда же и, созвав весь народ», дал ему совет: «…”Обратитесь ко мне, дабы вам быть под моей защитой [здесь и далее выделено нами. – В.П.]”. Как только они это услышали, они в знак одобрения стали ударять в щиты и кричать, затем подняли Хлодвига на круглом щите и сделали его над собой королем»454. Эта защита, несомненно, обеспечивалась его особой удачей, счастьем. Ведь, по словам того же Григория, «Господь наделил Хлодвига такой небесной благодатью, что при одном его взгляде стены сами собой рушились»455.
В древности победа над противником – это, прежде всего, победа над его вождем (князем, королем и т.п.). Поэтому противники пытались «обезглавить» друг друга, посредством физического устранения вождя. Наиболее легитимным и благородным способом достижения победы являлся поединок двух вождей, красочное описание которого донесла до нас ПВЛ в рассказе о тьмутараканском князе Мстиславе Владимировиче и касожском князе Редеде456. Но нередко использовали и мене благородные, а порой – откровенно коварные и даже подлые способы достижения означенной цели. Например, в Х веке маркграф Саксонской восточной марки Геро «пригласил около тридцати» славянских князей «на большой пир и всех их, усыпленных вином, в одну ночь умертвил»457. Видукинд утверждает, что маркграф лишь предупреждал «хитрость хитростью», поскольку де славяне его «задумали убить с помощью хитрости»458. Последнее утверждение похоже на попытку оправдать поступок Геро459. Впрочем, подобные явления известны и в нашей истории. Вспомним, хотя бы, избиение в конце XI в. «Итларевой чади»460.
Напротив, победа не будет полной, даже если войско противника было разбито наголову, но вождю побежденных удалось уйти невредимым с поля боя и сохранить свободу. Явление это универсальное. Показательны в этом плане интересные параллели в рассказах о противостоянии Тиадорика и Ирминфрида (Видукинд Корвейский), сыновей Святослава Игоревича (ПВЛ). Так, после того, как союзные Тиадорику саксы взяли город Скитинг, в котором засел Ирминфрид со своими тюрингами, они «всех взрослых предали смерти, а несовершеннолетних оставили себе в качестве добычи. ...Так как для полноты победы необходимо было присутствие короля, то есть Ирминфрида, то стали его искать, но узнали, что он с женой, детьми и небольшой свитой уехал»461. С помощью ложных обещаний, Тиадорику удалось завлечь и погубить Ирминфрида462.
131

Борьба за власть между сыновьями Святослава также сопровождалась физическим истреблением братьев. Вспомним, как Ярополк, разбив древлянское войско Олега, вошел в Овруч и, первым делом, озаботился поиском своего брата. Владимир, заняв Киев, не мог считать себя победителем до тех пор, пока оставался на свободе Ярополк. Подобно Тиадо-рику, Владимир обманными обещаниями завлек Ярополка в Киев и погубил его463. Правда имелось и отличие – Тиадорик сам пал жертвой своей интриги, тогда как Владимир благополучно дожил до преклонных лет и умер собственной смертью. Подобных историй можно найти множество. Вспомним, хотя бы, кровавую эпопею концентрации власти в руках Хлодвига посредством физического устранения родственников464.
С другой стороны, чтобы заполучить в свое распоряжение то или иное племенное войско, порой, достаточно было подкупить вождя465. Неслучайно, как мы видели, Маврикий Стратег советовал сеять раздоры между славянскими предводителями, препятствуя им объединиться под властью одного вождя466.
Представления об особой сакральной сущности правителя и у славянских, и у романо-германских народов были весьма жизненными на протяжении всего средневековья. При этом христианские представления о богоизбранности носителя высшей власти очень медленно разрушали прежнее языческое содержание. И в христианском средневековье особа князя, короля, императора настолько священна, что противостоять ей простому смертному трудно, если вообще возможно. Даже князья-язычники были не по зубам простым воинам-христианам. Когда саксонскому воину Госеду удалось обезглавить одного из полабско-славянских князей – Стоинефа, это было воспринято окружающими как небывалая удача. Причем Видукинд объяснил, почему Госеду это удалось сделать. Оказывается, Стоинеф «был утомлен сражением и лишился оружия». Убийство даже безоружного князя считалось небывалым подвигом. Го-сед «стал известным и знаменитым», германский император лично наградил его доходами с 20 крестьянских наделов. Обращают внимание и последующие события, в которых прослеживается языческая психология победителей, несмотря на их внешнюю приверженность христианству. «На следующий день голову короля [варваров] выставили в поле, а возле этого места обезглавили семьсот пленных, советнику [короля варваров] выкололи глаза, вырвали язык и оставили как бесполезного среди тру-пов»467. Языческая составляющая, конечно же, прослеживается не в
132

плане жестокости (здесь христиане ничем не отличались от язычников), а в плане ритуала. Вспомним, хотя бы, знаменитого короля антов Боза, «распятого с сыновьями и 70 знатными людьми», для устрашения ан-тов468. Видимо, ритуальное убийство пленных, символизировавшее в язычестве благодарность богам за победу, считалось только тогда полноценным, когда в жертву приносился и вождь побежденных. Ведь «стоимость жертвы» имела огромное значение469. Не случайно, что все описанное Видукиндом ритуальное действо вращалось возле головы Стоинефа, образовывавшей некий «сакральный центр». Эта своеобразная «казнь трупа вождя», таким образом, символизировала, прежде всего, принесение в жертву вождя. Это была основная жертва, тогда как остальные, в том числе и «советник» – сопутствующие.
Со смертью правителя наступал хаос, нарушался устоявшийся космический порядок470. Болезнь правителя ассоциировалась с заходом солнца, с сумерками, тогда как выздоровление – с восходом солнца. Так, по словам Видукинда, когда император Оттон I, благодаря св. Виту, выздоровел, то «явился миру, как ярчайшее солнце после тьмы, ко всеобщему украшению и радости»471. Возможно, в Древней Руси бытовали представления о происхождении правящего княжеского рода от Дажьбога – бога сол-нца472. Впрочем, это мнение основано на неясном свидетельстве «Слова о полку Игореве» о «Дажьбожих внуках» и разделяется далеко не всеми исследователями473. Как бы там ни было, связь князей с солнцем, подтверждается метафорическими сближениями в древнерусской литературе и былинах солнца с князем474. Вряд ли это было внешним заимствованием, поскольку, по словам А.П. Толочко, «мотив солнца, а вернее – света, исходящего от князя к людям, слишком часто встречается в литературе... Свет княжий... подобен божественному свету, по сути, является его эманацией. Князь – транслятор этого божественного света людям. Божественный свет... является атрибутом Христа, следовательно, князь в определенном смысле является сверхчеловеком, полубогом»475. Если учесть, что «византийская и древнерусская гимнография уподобляла Христа “праведному солнцу”, а христианство – исходящему от него све-ту»476 – выводы А.П. Толочко получают еще более убедительное звучание.
Конечно, перед нами книжные конструкции, трансформирующие языческие воззрения применительно к христианским требованиям. Однако вряд ли можно усомниться в том, что отмеченные воззрения своими корнями уходят в языческую эпоху и сохранялись в народном сознании
133

в более-менее первоначальном виде, о чем свидетельствует, например, фольклорная традиция. Тот факт, что с солнцем метафорически сближали и богатыря, свидетельствует об архаическом явлении – с одной стороны, общности сути богатырства/хоробрства и знатности/власти в глубокой древности – с другой.
В последнее время у отдельных историков присутствует скептическое отношение к гипотезе «сакрального монарха». Не обошли эти веяния стороной и российских авторов. Например, М.А. Бойцов, в ходе полемики с А.Я. Гуревичем, усомнился в том, что «ученая и столь популярная гипотеза “государя харизматика” (от которого может зависеть урожайность полей, успех в бою, исцеление больных или, скажем, течение времени) подтверждается конкретными исследованиями»477. М.А. Бойцов, несомненно, прав в том, что «харизма харизме рознь», что «в средневековой Европе действовали весьма разные “образы правителей”», что нельзя не видеть, например, разницы между посмертным четвертованием конунга Хальвдана Черного и желанием Роберта Анжуйского, чтобы после смерти его тело разделили между четырьмя монастырями королевства и т.п.478 В то же время сам М.А. Бойцов, опровергая «темпоральную теорию» А.Я. Гуревича, по справедливому замечанию оппонента, грешит чрезмерно широкими обобщениями, экстраполируя картину римского «карнавала» 1644 г. «на предшествующее тысячелетие»479. М.А. Бойцов высказывает предположение о том, что «скандинавские мотивы, преобладающие пока в нашей (неожиданно “германистичес-кой”) картине средневекового мира, будут, вероятно, потеснены», а новый сформированный образ (вернее то, что от него останется) «будет, скорее всего, куда сильнее чем сейчас, основываться на идеях и реалиях Средиземноморья...»480. Для А.Я. Гуревича очевидно, что скандинавские источники (в отличие от большинства западноевропейских, составлявшихся на латыни, недоступной основной массе населения) «доносят для нас подлинное содержание культуры, не мистифицированное или искаженное церковной латынью. Поэтому скандинавист в состоянии пробиться к более глубоким пластам человеческого сознания, которые в других более “цивилизованных” регионах закамуфлированы или вовсе подавлены»481.
За всеми этими региональными и этнокультурными особенностями, похоже, забывается еще одна особенность – стадиальная. И если вести речь о совместимости «скандинавских» и «средиземноморских» «моти-134

вов», то надо учитывать существенный стадиальный разрыв между ними. Например, по словам С.Д. Ковалевского, «общественные отношения в Швеции к середине XIV в. находились примерно на той же стадии развития, как во Франкском государстве до времени Карла Великого или в англосаксонской Англии накануне нормандского завоевания»482. В то же время, общественные представления о власти монарха весьма консервативны и длительное время сохраняют свои древние языческие родимые пятна, несмотря на то, что окрашены они уже в новые идеологические цвета.
М.А. Бойцов имел достаточно серьезные основания усомниться в «темпоральной» концепции А.Я. Гуревича. Однако вряд ли обоснован весь спектр его претензий к гипотезе «государя харизматика». Вопреки утверждениям М.А. Бойцова, теория сакральности правителя «подтверждается конкретными исследованиями»483, и находит опору в источниках. И не только скандинавских. Проиллюстрируем это на примере сочинения Видукинда Корвейского, написанного в третьей четверти Х столетия. С одной стороны, Видукинд, как будто, подтверждает сомнения М.А. Бойцова на счет того, что от «харизмы» правителя зависит «успех в бою»484, так как не отрицает, что в открытом бою побеждают те государи, у которых храброе и многочисленное войско485. Однако ни законная власть, ни военная сила не являются сами по себе достаточным основанием ни для военной победы, ни для благополучного правления, блага государства и народа. Для этого нужно нечто большее. Например, Конрад, король франков, изнуренный недугом и удрученный тем, «что ему не сопутствует удача», обратился к своему брату и преемнику с советом примириться с Генрихом Саксонским: «Брат [мой], мы располагаем войском…, в нашем распоряжении города и оружие с королевскими инсигниями, мы имеем все, чего требует королевское величие, все, кроме счастья. Счастье… с [сопутствующими ему] благороднейшими нравами перешло к Генриху, высшее благо государства находится [теперь] у саксов». Таким образом, счастье (fortuna) правителя – «высшее благо государства». Далее, король советует брату заключить мир с Генрихом, инсигнировать его. В противном случае, будущему королю, а вместе с ним и народу франков, угрожает гибель. Возвышению же Генриха ни Конрад, ни его преемник помешать не в силах: «Так возьми эти инсигнии… ступай к Генриху и заключи с ним мир, чтобы всегда иметь его в качестве союзника. Что пользы будет от того, если народ
135

франков вместе с тобой падет перед ним? Ведь [все равно] он будет королем и повелителем многих народов»486. Таким образом, от счастья короля, по мнению Видукинда, зависит благополучие не только самого монарха, но и всей страны и подданных. Падет король, падет и народ.
Как видим, у Конрада было все, «чего требует королевское величие», более того, по словам Видукинда, «это был человек сильный и могущественный, выдающийся во время мира и войны, известный своей щедростью и многими добродетелями»487. У него не было того, что составляет «высшее благо государства» – счастья.
Чем могущественнее правитель, тем могущественнее его сакральная сущность, проявлявшаяся и после смерти. Например, тот же Видукинд сообщает о всевозможных знамениях накануне и после смерти Генриха I и всерьез пересказывает молву о том, «что гора, на которой погребен всемогущий государь, также во многих местах извергла пламя»488.
Несомненно, свидетельством представлений о сакральной сущности правителя является уверенность в том, что ему особо покровительствует Бог. Например, заговор против Генриха был ликвидирован благодаря Всевышнему: «И хотя не нашлось человека, который открыто предал бы эти замыслы королю, благодаря всегдашнему покровительству высшей божественной силы, непосредственно перед пасхой эти козни стали из-вестны»489. Власть монарха имеет божественное происхождение490. Поэтому те, кто против короля – «недруги Христа»491, а кто с королем – тот с Господом492.
Представления о сакральности власти правителя имели место, как мы видели, и у славян. Сохранятся они и в Древней Руси493.
* * * В истории человечества можно выделить две древнейших оппозиции. Первая (доставшаяся в наследство от животного мира) – противоречие между интересами коллектива в целом и конкретного его представителя в отдельности. Именно более успешное подавление индивидуального эгоизма и более тесные коллективистские начала позволили человеку современного типа выжить в борьбе с природой и с теми же неандертальцами. Не вдаваясь в вопрос, в какой мере труд создал человека, и, не отрицая важность производственного процесса в антропогенезе, отметим, что человек действительно стал превращаться в человека тогда, когда научился подавлять индивидуальные инстинкты самосохранения
136

в пользу выживания общины в целом. Другим важным этапом стало сохранение жизни слабым членам общины, которых ранее приносили в жертву общим интересам (убивали, изгоняли, что одно и тоже и т.п.).
На заре человеческого общества появляется и другая древнейшая оппозиция – свой-чужой, также, видимо, доставшаяся ему в наследство от животного мира. Со становлением родовых коллективов она стала определять систему ценностей в отношениях с другими кровнородственными коллективами, а потом, по мере разрастания и структурного усложнения коллективов, между членами данной общины. Таким образом, формировалась система многоуровневых связей: род – племя (семья – род – племя) – союз племен – родственные союзы племен – ближайшие представители неродственных этносов – более далекие – наиболее отдаленные и т.п. Дальнейшая трансформация оппозиции «свой-чужой» в плане расширения круга «своих» разной степени «свойства» являлась необходимым условием для выхода на более высокий, государственный уровень интеграции. Вряд ли бы он был возможен, если бы к тому времени не были приобретены определенные навыки сосуществования различных иноэтничных общностей и отдельных их представителей.
Примечания
1 См.: Филин Ф.П. Образование языка восточных славян. М.; Л., 1962. С. 152–223;
Хабургаев Г.А. Становление русского языка. М., 1980. С. 66, 89–91, 95–97; Лебе
дев Г.С. Этногенетические процессы и образование государств в Восточной Европе
(балты, финно-угры, славяне) // Проблемы этногенетических исследований Европей
ского Северо-Востока. Пермь; Сыктывкар, 1982. С. 41–55; Васильев М.А. Анты и
словене: этногенетические и раннеэтноисторические процессы в славяноязычном
мире в первой половине – середине I тыс. н.э. // Васильев М.А. Язычество восточ
ных славян накануне крещения Руси: Религиозно-мифологическое взаимодействие
с иранским миром. Языческая реформа князя Владимира. М., 1998. С. 270–273; Дав
ня iсторiя Украϊни. Т. 3. Слов’яно-руська доба. Киϊв, 2000. С. 24; Терпиловський Р.В.
Бiля витокiв слов’янства (за матерiалами Поднiпров’я) // Ruthenica. Т. 1. Киϊв, 2002.
С. 25–40; Ср.: Баран В.Д. Давнi слов’яни. Киϊв, 1998 и др.
2 Данилова Л.В. Становление системы государственного феодализма в
России: причины, следствия // Система государственного феодализма в России /
Отв. ред. Л.В. Данилова. М., 1993. Вып. 1. С. 47.
137

3 Мысль о том, что венеды – предки западных, склавины – южных, а ан
ты – восточных славян, весьма популярная в историографии, не находит под
тверждения в источниках. В формировании восточнославянской общности, как
показывают новейшие исследования, принимали, в той или иной степени, все
вышеперечисленные группы славян.
4 См. ниже.
5 Стратегикон Маврикия // Свод древнейших письменных известий о славянах.
Т. 1. (IV–VI вв.). Изд. 2-е, испр. М., 1994 (далее – Свод 1). С. 369.
6 Прокопий Кесарийский. История войн // Свод. 1. С. 182–183.
7 Шкуратов В.А. Историческая психология. 2-е изд., перер. М., 1997. С. 207.
8 Колесов В.В. Древняя Русь: наследие в слове. Мир человека. СПб., 2000.
С. 64.
9 Фрезер Дж. Дж. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. М., 1998.
С. 209–215.
10 Там же.
11 Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1994.
С. 333.
12 Фрезер Дж. Дж. Указ соч. С. 212.
13 Леви-Брюль Л. Указ. соч. С. 346.
14 Вспомним хотя бы русские былины. Калики перехожие, пообещав Илье
Муромцу, что ему смерть на поле брани не уготована, заказали богатырю ме
риться силою с Микулой Селяниновичем и Святогором: одного «Мать сыра
земля любит», а другого – «не носит». Тот же Святогор не смог поднять котомку
с простой землицей и т.п.
15 Ключевский В.О. Соч.: В 8 т. М., 1956. Т. 1. С. 120. – «И аще кто умряше,
творяху тризну надъ нимъ, и по семь творяху кладу велику, и възложахуть и на
кладу, мертвеца сожьжаху, и посемь собравше кости вложаху в судину малу, и по-
ставляху на столпе на путех, еже творять вятичи и ныне» (Повесть временных
лет / Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб., 1996 (да
лее – ПВЛ 1). С. 11; Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). Т. 1.
Лаврентьевская летопись. М., 1997. Стб. 14).
16 Свод этнографических понятий и терминов. Социально-экономические
отношения и соционормативная культура. М., 1986. С. 83.
17 Тацит Корнелий. О происхождении германцев и местоположении герман
цев // Тацит Корнелий. Соч. В 2-х т. СПб., 1993. С. 346. – Перед нами система
отношений дар – отдарок.
18 Стратегикон Маврикия. С. 368–369.
138

19 См. ниже.
20 Эти славяне находились под властью Аварского каганата.
21 Павел Диакон. История лангобардов // Свод древнейших письменных
известий о славянах. Т. 2. (VII–IX вв.). М., 1995 (далее – Свод 2). С. 484–485.
22 Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963 (далее – Гельмольд). I, 82.
23 Там же. II, 12.
24 Magistri Adami Bremensis Gesta Hammaburgensis ecclesiae pontificum. Ed. 3.
Hannoverae et Lipsiae, 1917. (далее – Adami Bremensis) I V. 18; Гельмольд. I, 1.
25 Гельмольд. I, 1, 38; II, 12.
26 Например, поляки, из-за жадности к добыче, «часто наилучшим друзьям
причиняют зло, как будто врагам...» (Гельмольд. I, 1). Красной нитью сквозь
«Славянскую хронику» проходит мысль о патологической жадности саксонцев,
которая наносила непомерный вред делу утверждения веры Христовой у славян
и т.п. Конечно, причина такого отношения к богатству у описываемых народов
заключалась не столько в религии, сколько в определенной стадии общественного
развития. Язычество само по себе не панацея от страсти по «золотому тельцу»,
чему не мало примеров из классической языческой древности. Однако и
роль этнокультурных факторов, в том числе религиозных, видимо, не следует
недооценивать.
27 Новосельцев А.П. Восточные источники о восточных славянах и Руси
VI–IX вв. // Древнейшие государства Восточной Европы (далее – ДГ). 1998 г.
М., 2000. С. 303.
28 Там же. С. 305.
29 Если у восточных авторов под русами подразумеваются скандинавы, то
хронологический отрезок, на котором действует в полной силе указанный инсти
тут еще более значителен.
30 Те же раны, по словам Гельмольда, не знают счета деньгам и их истинной
ценности, используя золото и серебро в сакральных («отдают в казну своего
бога») или престижных («употребляют ... на украшения для своих жен») целях.
Кроме того у них оказывается «должное почтение» родителям и отсутствуют
нищие (Гельмольд. I, 38; II, 12).
31 См. ч. V наст изд.
32 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 246.
33 То, что для представителей знати данное обстоятельство имело важное значе
ние подтверждает и скандинавский материал, перекликающийся с «Поучением».
Так, в Саге о Ньяле, Храпп, в ответ на отказ Гудбранда оставить его у себя, заявляет:
«Сдается, что люди лгут, когда говорят, что ты принимаешь всех, кто тебя просит об
139

этом, и что нет человека щедрее тебя. Но я стану говорить иначе, если ты не примешь меня». Гудбранд оставил его у себя, несмотря на то, что Храпп не казался ему «удачливым человеком» (Исландские саги: В 2 т. СПб., 1999. Т. 2. С. 192). Из этого эпизода следует, что Гудбранд, подобно Владимиру Мономаху, был весьма озабочен тем, как его «мимоходячи прославять по всем землямъ, любо добрым, любо злымъ».
34 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 245.
35 Фрезер. Дж. Дж. Указ соч. С. 211.
36 Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М., 1995. С. 145.
37 «Гость и чужой всегда пришельцы, они противопоставлены домашним...»
(Колесов В.В. Указ соч. С. 67).
38 Славянская мифология. С. 145.
39 Ветловская В.Е. Летописное осмысление пиров и дарений в свете
фольклорных и этнографических данных // Генезис и развитие феодализма в
России. Проблемы идеологии и культуры / Под ред. И.Я. Фроянова. Л., 1987.
С. 63. – Косвенно это подтверждается и известием Маврикия об обязанности
мести за нанесение «вреда» гостю (См. выше, с. 56). Возможно об этом же
свидетельствует сюжет с «третьей местью» княгини Ольги (ПСРЛ. Т. 1. Стб.
57; Т. 2. Стб. 46). Показательно, что дружина киевская не «пьет» вместе с
древлянами. Не потому ли, чтобы не установилось родство по пише и питью,
что было нежелательно перед коварно задуманной расправой над древлянами,
осуществить которую должна была дружина.
40 См.: Славянская мифология. С. 145–147.
41 Гельмольд. I, 82. – См. выше, с. 57.
41аСм. ниже, с. 95–96.
42 Прокопий Кесарийский. История войн // Свод 1. С. 188–191. – С Иль-
дигисом, видимо, находились те лангобарды, которые сохранили верность
Рисиульфу, как законному наследнику власти, а после гибели последнего – его
сыну Ильдигису. Впоследствии Ильдигис ушел от славян в империю.
43 Павел Диакон. История лангобардов. С. 492–493. – Для вступавшей в кон
фликт с королем фриульской верхушки славянское Карантанское княжество из
давна служило «надежным убежищем и опорой» (Свод 2. С. 501, коммент. 77).
44 Хроника Фредегара // Свод 2. С. 370–371.
45 Гельмольд. I,15.
46 Временный характер рабства (См.: Фроянов И.Я. Рабство и даннчество у
восточных славян. СПб., 1996. С. 38-41).
47 Стратегикон Маврикия. С. 374–375.
48 Феофилакт Симокатта. История // Свод 2. С. 22–25.
140

49 См.: Пузанов В.В. У истоков восточнославянской государственности //
История России: народ и власть. СПб., 1997. С. 14. – См. также ниже, с. 123.
50 Менандр Протектор. История // Свод 1. С. 320–321.
51 Там же. С. 316–317.
52 В разговоре с византийским стратигом, хаган Баян говорил, что «он терпит
оскорбления от них, (славян), не желающих платить ему назначенную тогда ими
(аварами), ежегодную дань, послов же аварских, отправленных к ним, убили...»
(Менандр Протектор. История. С. 322–323).
53 Там же. С. 320–321.
54 См.: Гуревич А.Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М.,
1970. С. 140–141.
55 Хейзинга Й. Осень средневековья. Исследование форм жизненного уклада
и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах. М., 1988. С. 8.
56 Менандр Протектор. История. С. 326–327.
57 Там же.
58 Свод 2. С. 386, коммент. 31.
59 Хроника Фредегара. С. 368–369.
60 Свод 2. С. 386, коммент. 31.
61 Хроника Фредегара. С. 368–369. – Автор хроники заявляет, что произносить
подобные речи послу не поручали, и осуждает его за это.
62 Хроника Фредегара. С. 368–369.
63 См.: Свод 2. С. 386–387, коммент. 38.
64 Хроника Фредегара. С. 368–369.
65 Свод 2. С. 385, коммент. 29.
66 Убийство купцов в варварских обществах, видимо, чаще всего происходи
ло вне пределов территории того или иного объединения, где они могли уже
считаться не «гостями», а военной добычей.
67 Чудеса св. Дмитрия Солунского // Свод 2. С. 154–159.
68 Там же. С. 158–159.
69 Хроника Фредегара. С. 368–371.
70 Фроянов И.Я. Указ. соч. С. 494 и др.
71 Следует только поостеречься от жестких хронологических привязок.
72 Поход датируется промежутком между 548 и 551 гг. – Свод 1. С. 236,
коммент. 140.
73 Разделившегося после перехода реки Гебр на 2 отряда.
74 Моця О.П. Населення пiвденно-руських земель IX – XIII ст. (За матерiала-
ми некрополiв). Киïв, 1993. С. 51.
141

75 Возможно, что именно некорректное цитирование и вольная трактовка
источников влияет на понимание читателем точки зрения автора.
76 См.: Фроянов И.Я. Указ. соч. С. 35–37.
77 Исследователи, в основном, ссылаются на перевод С.П. Кондратьева (Про-
копий из Кесарии. Война с готами / Пер. с греч. С.П. Кондратьева. М., 1950).
А.П. Моця использует перевод А.В. Мишулина (Мишулин А.В. Древние славяне
в отрывках греко-римских и византийских писателей по VII в. н. э. // ВДИ. 1941.
Вып. 1). В настоящей работе ссылки даются по изданию: Свод 1.
78 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 192–193.
79 Там же. С. 194–195.
80 Сравни аналогичные действия византийцев при внезапных нападениях на
Славинии. – См. с. 91–92 наст. изд. Возможно, как ситает И.Я. Фроянов, расправа
над противником имела под собой и сакральную основу, являясь жертвой богам.
81 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 178–187.
82 Васильев М.А. Указ. соч. С. 276. – М.А. Васильев, правда, понимает супер
союз племен несколько однозначно. По его мнению, таковой «должен был... иметь
единый центр («столицу»), единый орган (органы) управления, продолжитель
ную стабильность функционирования в качестве политического единства и т.д.».
Это образование «стоявшее на пороге государственности. Думаем, – заключает
он, – что столь далеко в оценке социальной продвинутости антского общества
сегодня едва ли пойдет кто-либо из ответственных исследователей» (Там же).
На самом деле, как представляется, суперсоюзы, типологически, были более
разнообразны (См. ч. II, очерк 2 наст. изд.). М.А. Васильев обрисовал высшую
стадию развития суперсоюза. Тем не менее, антскую общность нельзя считать
даже первичной формой суперсоюза племен.
83 Ср.: Литаврин Г.Г. Византия и славяне. СПб., 2001. С. 554.
84 Васильев М.А. Указ. соч. С. 267–296. – В литературе, правда, имеет
место точка зрения, что анты представляют особый случай ранней истории
славян, выделяясь среди остальных славянских племен как более или менее
организованное, хотя бы уже своим названием, общество (Pohl W. Die Awaren.
Ein Steppenvolk in Mitteleuropa. 567–822. n. Chr. Munchen. 1988. S. 96).
85 Иванова О.В., Литаврин Г.Г. Славяне и Византия // Раннефеодальные
государства на Балканах. VI–VIII вв. М., 1985. С. 45; Пузанов В.В. У истоков
восточнославянской государственности. С. 10. – Ср.: Литаврин Г.Г. Византия и
славяне. С. 554.
86 Абаев В.И. Несколько замечаний к славянским этимологиям // Проблемы
истории и диалектологии славянских языков. М., 1971. С. 14.
142

87 Свод 1. С. 231, коммент. 110.
88 Фроянов И.Я. Указ. соч. С. 37.
89 Обстоятельная подборка сведений о рабстве у антов и склавинов VI–
VII вв., у восточных славян VIII–X вв. содержится в специальной монографии
И.Я. Фроянова «Рабство и данничество у восточных славян». Поэтому мы
остановимся лишь на вопросах либо не отраженных, в силу специфики, в
указанной работе, либо особо важных для сохранения целостности сюжета
и решения поставленных в данном разделе задач. См. также: Пузанов В.В.
Институт рабства у антов, склавинов и восточных славян: традиции и новации //
Вестник Удмуртского университета. 2003. Серия «История». С. 17–42.
90 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 176–179.
91 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 97–181.
92 Там же. С.154–155.
93 Там же. 152–155.
94 Например, Прокопий Кесарийский, говоря о почти ежегодных вторжениях
аваров, склавинов и антов, писал: «Думаю, что при каждом вторжении ока
зывалось более чем по 200 000 погубленных и порабощенных там ромеев,
(поэтому) скифская пустыня впрямь стала повсюду в этой земле ...» (Прокопий
Кесарийский. Тайная история // Свод 1. С. 203).
95 Иже во святых отца нашего Никифора, Патриарха Константинопольского, сок
ращенная история, начинающаяся с царствования Маврикия // Свод 2. С. 234–235.
96 Стратегикон Маврикия. С. 176–377, и др.
97 Помимо отмеченной, византийское правительство преследовало и другую
цель – уменьшить расходы казны на содержание армии, заставив ее жить за счет
противника.
98 Тацит Корнелий. О происхождении германцев... С. 347.
99 Павел Диакон. История лангобардов. С. 490–491.
100 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 44.
101 См.: Лихачев Д.С. Комментарии // ПВЛ 1. С. 429.
102 Продолжатель Феофана. Жизнеописание византийских царей / Пер. Я.Н. Лю
барского. М., 1992. С. 175–176.
103 Adami Bremensis. II, 43; Гельмольд 1.16. С. 65–66.
104 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. М., 1995.
Т. 1. С. 95–96. – По словам О.Н. Трубачева в древнеславянском языке понятие
«северный» было тождественно нашему «левый» (см.: Трубачев О.Н. Этногенез
и культура древнейших славян // Славянская археология: этногенез, расселение
и духовная культура. М., 1993. С. 31 и др.).
143

105 Сравни: Попович М.В. Мировоззрение древних славян. Киев, 1985. С. 61;
Подосинов А.В. Страны света в дохристианской картине мира восточных сла
вян // Восточная Европа в древности и средневековье. Язычество, христианство,
церковь. Чтения памяти чл.–кор. АН СССР В.Т. Пашуто. М., 20–22 февраля
1995 г. Тез. докл. / Отв. ред. А.П. Новосельцев. М., 1995. С. 64–68.
106 Там же. С. 94.
107 Не исключено, что такие представления могли быть связаны и с тем, что
спина является самым незащищенным местом человека.
108 См.: Моця А.П. Некоторые детали мировосприятия восточных славян I
тыс. н.э. по данным погребального обряда // Религиозные представления в пер
вобытном обществе. М., 1987. С. 232–233; Он же. Культура «мовчазноϊ бiльшос-
тi» епохи Киϊвськоϊ Русi // Украϊна в Центрально-Схiднiй Европi. (З найдавнiших
часiв до кiнця XVIII ст.). Вип. 3. Киϊв, 2003. С. 39; Он же. Некоторые детали ми
ровосприятия восточных славян I тыс. н.э. по данным погребального обряда //
Религиозные представления в первобытном обществе. М., 1987. С. 232–233.
109 О магической роли узла свидетельствует значение слов: узълъ, узы, наузъ и др.
110 Старославянский словарь (по рукописям X–XI веков). М., 1994. С. 588.
111 Григорий Турский. История франков. М., 1987 (далее – Григорий Турский).
II, 42. С. 58.
112 Г. Юлий Цезарь. Галльская война // Записки Юлия Цезаря и его продол
жателей. М., 1993. VIII, 44.
113 Мать, догнав Феодосия, ушедшего с паломниками, вернула его домой «яко
некоего зълодея ведущи съвязана» (Житие Феодосия Печерского // Библиотека
литературы Древней Руси. Т. 1. XI–XII века. СПб.: Наука, 2000. С. 358). Таким
образом мать, связав Феодосия, уподобила его «злодею».
114 Сравни со схожими действиями в отношении гостя (См. выше, а также:
Пузанов В.В. Институт гостеприимства у древних славян // Исторические исто
ки, опыт взаимодействия и толерантности народов Приуралья. Материалы меж
дународ. науч. конф. Ижевск, 2002. С. 391–399).
115 «... А се третьее холопьство: тивуньство без ряду или привяжеть ключ к
собе без ряду...». – Пространная Правда (далее – ПП). Ст. 110.
116 См., напр.: Славянская мифология. С. 188–189.
117 Там же. С. 321–322.
118 Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991. С. 331; Этнография
восточных славян. Очерки традиционной культуры / Отв. ред. К.В. Чистов. М.,
1987. С. 400; Славянская мифология. С. 321. – Крестная мать, возможно, замени
ла представителя родовой общины или волхва. Сам древний обряд, связанный с
144

введением в род трансформировался в обряд обеспечивающий физическое и ма-ериальное благополучие. Крестная мать, надевая пояс, говорит крестнику: «Будь здоров и толстой, как печной столб!» (Зеленин Д.К. Указ. соч. С. 331).
119 Славянская мифология. С. 310–311.
120 Этнография восточных славян. С. 406.
121 Славянская мифология. С. 321–322.
122 Зеленин Д.К. Указ. соч. С. 347.
123 Криничная Н.А. Нить жизни. Реминисценции образов божеств судьбы в
мифологии и фольклоре, обрядах и верованиях. Петрозаводск, 1995. С. 23.
124 О том, что обращаемый в раба становился как бы другим человеком
(родившимся заново) может свидетельствовать и древнегреческая мифология.
Убийцы, в том числе и боги, отдавали себя в рабство чтобы очиститься от греха
(См.: Валлон А. История рабства в античном мире. М., 1941. С. 19).
125 Кроме того, связывание могло означать установление тесной связи между
отдельными людьми.
126 В этом плане, возможно, у древних ацтеков деревянный или металличес
кий ошейник-ярмо, с пропущенным через него прутом, первоначально иг
рал роль не клейма, как отмечается в литературе (Баглай В.Е. Социально-
классовая структура древнеацтекского общества // Ранние формы социальной
стратификации: генезис, историческая динамика, потестарно-политические
функции / Отв. ред. В.А. Попов. М., 1993. С. 191), а выполнял аналогичные
вышеотмеченным функции. В древнем Риме рабам, привезенным с чужбины,
«ноги смазывали мелом», а «пленных продавали, надев им на голову венки, –
откуда и выражение: Sub corona vendere...» (Сергеенко М.Е. Жизнь в древнем
Риме. СПб., 2000. С. 252). Интересно, что венки вешали на дверях и при
рождении ребенка (Там же. С. 148).
127 Фроянов И.Я. Указ. соч. С. 47–50.
128 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 180–181.
129 См. выше.
130 Видимо такое девиантное поведение на начальных этапах вело к выходу
из родственного коллектива. Тот же ант, купивший Хилвудия, в случае успеха
операции, скорее всего, должен был остаться в Византии. Согласно Прокопию
Кесарийскому, ант собирался доставить мнимого полководца «в землю ромеев»,
соблазнившись надеждой, «что и доброй славой, и великими богатствами окружит
его император». Кроме того, вся «операция» готовилась и осуществлялась тайно
от соплеменников (Прокопий Кесарийский. История войн. С. 182–183).
131 Стратегикон Маврикия. С. 368–369.
145

132 Цитированный текст следует сразу за другим, уже цитировавшимся,
знаменитым известием Маврикия Стратега: «К пребывающим им иноземцам
добры и дружелюбны...». – См. выше, с. 56.
133 История первобытного общества. Эпоха классообразования. М., 1988. С. 202;
Фентон У. Ирокезы в истории // Североамериканские индейцы. М., 1978. С. 109–158
и др.
134 Там же.
135 Попов В.А. Историческая динамика общественного расслоения и тенден
ции классогенеза в параполитейных обществах (на материале доколониальных
аканов) // Ранние формы социальной стратификации... С. 138.
136 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 168–171.
137 Свод 2. С. 206, коммент. 207.
138 См. напр.: Моця О.П. Населення пiвденно-руських земель IX–XIII ст. С. 51.
139 См. выше, а также: Пузанов В.В. Институт гостеприимства у древних славян.
140 Для внешнего наблюдателя, видимо, положение детей в таких обществах
практически не отличалось от положения рабов. Корнелий Тацит, описывая быт
германцев, отметил: «Господа воспитываются в такой же простоте как и рабы, и
долгие годы в этом отношении между ними нет никакого различия: они живут
среди тех же домашних животных, на той же земле, пока возраст не отделит
свободнорожденных, пока их доблесть не получит признания» (Тацит Корне
лий. О происхождении германцев... С. 345). Таким образом, отличие свободно
рожденного от раба заключалась в том, по Тациту, что он мог стать, в смысле
обычного права, «взрослым» (полноправным), тогда как рабу, в данном случае,
приходилось всю жизнь оставаться в числе «детей» (неполноправных). А ведь
перед нами более развитая стадия рабства чем у славян VI–VII вв. В описывае
мом Тацитом германском обществе рабство не только не было временным, но и
допускалась продажа сообщинника (в частности, в том случае, когда он себя про
играл в кости) – См.: Тацит Корнелий. О происхождении германцев... С. 347.
141 Может быть об этом свидетельствует обычай усыновления рабов мужчин
у ленапов и делаваров (см.: Фроянов И.Я. Указ. соч. С. 46) или ирокезов (см.:
Моця О.П. Населення пiвденно-руських земель IX– XIII ст. С. 51)
142 Стратегикон Маврикия. С. 368–369.
143 См. ниже.
144 См., напр.: История первобытного общества... С. 201–202; Фроянов И.Я.
Указ. соч. С. 46.
145 Литаврин Г.Г. Византия и славяне. С. 536.
146 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 152–155.
146

147 Осаждавшие город славяне боялись, чтобы перебежавшие к ним ромеи «из-
за их многочисленности здесь и из-за близости города... каким-либо способом
не вернулись» (Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 152–153). Поэтому стремясь
быстрее от них избавиться они должны были продавать их дешевле обычного.
148 Пьянков П.А. Социальный строй восточных славян в VI–VIII вв. // Про
блемы возникновения феодализма у народов СССР / Под ред. З.В. Удальцовой.
М., 1969. С. 56–58, 62, 70 и др.
149 Фроянов И.Я. Указ. соч. С. 46 и др.
150 Литаврин Г.Г. Византия и славяне. С. 536; Свод 2. С. 246–247, коммент.
110–111, 113–114.
151 Литаврин Г.Г. Византия и славяне. С. 536.
152 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 178–181.
153 Тацит Корнелий. О происхождении германцев... С. 347.
154 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С.112–113.
155 См.: Гуревич А.Я. Избранные труды. Т. 2. Средневековый мир. М.; СПб.,
1999. С. 280 и др.
156 См.: Пузанов В.В. У истоков восточнославянской государственности.
С. 5–48; Он же. О феодализме в России // Государство и общество: История.
Экономика. Политика. Право. 1999. № 3–4. С. 193–194 и др.
157 Стратегикон Маврикия. С. 368–369.
158 См., напр.: Ленцман Я.А. Рабство в микенской и гомеровской Греции. М.,
1963. С. 274.
159 Они известны для древнерусского периода, когда и общество, и институт
рабства находились на иной стадии развития.
160 Фроянов И.Я. Указ. соч. С. 76.
161 Там же. С. 76–77.
162 Там же. С. 78.
163 Новосельцев А.П. Указ. соч. С. 297.
164 См.: Нидерле Л. Славянские древности. М., 2000. С. 203–211.
165 Тацит Корнелий. О происхождении германцев... С. 347. – См. также С. 70–
71 наст. изд.
166 Проигравший проигрывал свою «удачу», «счастье».
167 Видимо, дальнейшее пребывание такого индивида в составе рода могло
разрушить живую душу рода, разорвать единую цепь поколений и тем самым
погубить род.
168 См. также: Пузанов В.В. Народ и власть в городах-государствах Древней
Руси // История России: народ и власть. С. 55.
147

169 Ковалевский С.Д. Образование классового общества и государства в
Швеции. М., 1977. С. 85, 163–164.
170 Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с
половины VII до конца Х в. по Р.Х. СПб., 1870. С. 96.
171 Роэсдаль Э. Мир викингов. СПб., 2001. С. 51.
172 Ситуация должна была начать меняться с принятием христианства,
согласно которому пред Богом все христиане равны.
173 См. ч. V, очерк 1 наст. изд.
174 См.: Фроянов И.Я. К истории зарождения русского государства // Из исто
рии Византии и византиноведения. Л., 1991. С. 57–93 и др.
175 См. ч. II наст. изд.
176 Колесов В.В. Указ. соч. С. 64; Филин Ф. П. Указ. соч. С. 58; Свод 1. С. 118–
119, коммент. 37.
177 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 12.
178 Филин Ф. П. Указ. соч. С. 58.
179 Свод 1. С. 118, коммент. 37; С. 159, коммент. 254.
180 Филин Ф. П. Указ. соч. С. 58.
181 Гуревич А.Я. Избранные труды. Т. 1. Древние германцы. Викинги. М.;
СПб., 1999. С. 175.
182 Феофилакт Симокатта. История. С. 18–21.
183 Там же. С. 22–23.
184 Там же. С. 34–37.
185 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 194–195.
186 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 144–151.
187 Там же. С. 148–149.
188 Правда, в отношении третьего эпизода нельзя с полной уверенностью гово
рить о том, что все схваченные дали соответствующие показания.
189 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 194–197.
190 «Маврикий строго предостерегает, чтобы в солдатских фляжках была
именно вода, а не вино, особенно в летнее время» (Свод 2. С. 60, коммент. 126).
191 Феофилакт Симокатта. История. С. 34–35.
192 Там же. С. 34–37.
193 Видукинд. Деяния саксов. М., 1975 (далее – Видукинд). II, 14. – Пол сто
летия спустя аналогичный подвиг совершил саксонский рыцарь Геривард, завед
ший викингов «в самые непроходимые места болота, где они, утомленные
преследовавшими их саксами, были легко... разбиты...» (Гельмольд. I, 15). Подоб
ные явления, видимо, были достаточно частыми, почему, например, Маврикий
148

строго наказывал «не доверять» сразу же «перешедшим или перебежавшим к нам, равно как и захваченным в ходе внезапного нападения» (Стратегикон Маврикия / Изд. подг. В.В. Кучма. СПб., 2004. IX, 3. С. 164), даже если среди таковых окажутся византийцы (Там же. XI, 4. С. 193 [далее даются ссылки на Свод 1]).
194 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 144–147.
195 Там же. С. 148–151.
196 Прокопий Кесарийский. Тайная история. С. 202–203.
197 Там же.
198 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 200–201.
199 Иоан Малала. Хроника // Свод 1. С. 268.
200 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 200–201.
201 Там же.
202 Иоан Эфесский. Церковная история // Свод 1. С. 278–279;
203 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 150–151.
204 Там же. С. 152–155.
205 Хроника Фредегара. С. 370–373.
206 Видимо, из местных жителей кто был убит, кто бежал, а оставшиеся были
не в состоянии предать земле всех погибших.
207 Цифра, по мнению исследователей, завышенная.
208 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 190–195.
209 И.Я. Фроянов полагает, что, помимо прочего, такая жестокость может объ
ясняться и жертвоприношениями «в честь богов, даровавших победу» (Фроя-
нов И.Я. Рабство и данничество... С. 37). В этой связи можно, например, найти
известные параллели в сообщении Прокопия о сжигании пленных в сараях
с известием ПВЛ о сожжении в бане, по приказу Ольги, древлянских послов
(ПСРЛ. Т. 1. Стб. 57). На ритуальных характер последнего давно обращалось
внимание в литературе.
210 См.: Феофилакт Симокатта. История. С. 28–31.
211 См., напр.: Там же. С. 14–15.
212 Так произошло, например, при осаде Фессалоники (Чудеса св. Дмитрия
Солунского. С. 134–135).
213 См.: Стратегикон Маврикия. С. 368–381; Феофилакт Симокатта. История.
С. 20–29, 40–43; и др.
214 Стратегикон Маврикия. С. 378.
215 Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана. М., 1996. IV, 19. С. 150–151.
216 Там же. С. 151–152.
217 См.: Свод 2. С. 320, коммент. 393; Литаврин Г.Г. Византия и славяне. С. 257.
149

218 Феофан Исповедник. Хронография // Свод 2. С. 284–285.
219 Там же. С. 280–281.
220 Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная
история. М., 1993. С. 178–179.
221 См. выше.
222 Прежде всего – политических противников.
223 Стратегикон Маврикия. С. 370–371.
224 Это была широко распространенная тактика ведения боя «варварами» с пре
восходившими их в техническом отношении имперскими армиями. Например, ког
да Квинтин с римскими войсками подошел к франкским селениям, они оказались
покинутыми: «Ибо франки, делая вид, что боятся встречи с врагом, ушли в более
отдаленные лесистые места, по краям которых соорудили засеки». В итоге, римляне
попали в западню и были уничтожены. – Григорий Турский. II, 9. С. 37.
225 См. выше.
226 Во время осады Фессалоники славяне пытались использовать весьма
сложные и совершенные осадные орудия, правда не всегда успешно.
227 Ср. со свидетельством Маврикия Стратега: «Каждый мужчина вооружен
двумя небольшими копьями, а некоторые из них и щитами ... Пользуются они
также деревянными луками и небольшими стрелами, намазанными» ядом.
(Стратегикон Маврикия. С. 370–371). То есть, славяне не были приспособлены
для сражения с тяжеловооруженным противником, что, до поры-до времени, и
заставляло их уклоняться от прямых столкновений.
228 Иоанн Эфесский. Церковная история. С. 278–279.
229 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 112–113.
230 Там же. С. 158–159.
231 Например, антский посланник Мезамер, прибыв к аварам, «изрек слова вы
сокомерные и в чем-то даже наглые» (Менандр Протектор. История. С. 316–317).
232 См. эпизод с аварским посольством к Даврентию, или послов Дагоберта
к Само.
233 Павел Диакон. История лангобардов. С. 486–487.
234 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 114–115.
235 Левкиевская Е.Е. Славянский оберег. Семантика и структура. М., 2002.
С. 104 и др.
236 В славянской мифологии образ огненной реки, «отделяющей мир мертвых
от мира живых», восходит к глубокой древности (Славянская мифология. С. 285).
237 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 160–161.
238 Славянская мифология. С. 118–119.
150

239 См.: Дворниченко А.Ю. Город в общественном сознании Древней Руси
IX–XII вв. // Генезис и развитие феодализма в России. Проблемы идеологии
и культуры. Л., 1987. С. 20–30; Курбатов Г.Л., Фролов Э.Д., Фроянов И.Я.
Христианство: Античность. Византия. Древняя Русь. Л., 1988. С. 295;
Дворниченко А.Ю., Кривошеев Ю.В. Христианские символы и языческие
традиции Древней Руси // Символы в культуре. СПб., 1992. С. 37–38.
240 В древней Греции, например, «соперничество полисов осмыслялось как
соперничество покровительствующих им богов» (Андреев Ю.В. Цена свободы и гар
монии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998. С. 330).
241 «...После того как испытали необоримую помощь венчающего нас Бога,
получив союзником святого великомученика Дмитрия в совершенных нами раз
личных сражениях как с его, так и с нашими противниками, мы полагаем, что
справедливо теперь воздать дарами благодарности тому, кто выступает побор
ником нашим» (Указ Юстиниана II о царском дарении в пользу храма св. Дмит
рия в Фессалонике // Свод 2. С. 214–215).
242 См. примеч. 241.
243 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 162–163.
244 Славянская мифология. С. 136–139.
245 О боевой магии славян см.: Пузанов В.В. О боевой магии древних славян //
Этнос – Культура – Человек: Сб. мат. Междунар. науч. конф., посв. 60-летию
В.Е. Владыкина. Ижевск, 2003. С. 288–300.
246 См.: Пузанов В.В. Война и внешняя торговля как факторы образования
древнерусской государственности // Российская государственность: уровни влас
ти. Историческая динамика. Материалы Всерос. научно-практич. конф. Ижевск,
24–26 апреля 2001 г./ Отв. ред. В.В. Пузанов. Ижевск, 2001. С. 3–16.
247 Хроника Фредегара. C. 366–367.
248 «В си же времяна быша и Обри, [иже] ходиша на Ираклия царя и мало его
не яша» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 11).
249 Там же. Стб. 11–12.
250 См.: Котляр Н.Ф. Древняя Русь и Киев в летописных преданиях и легендах.
Киев, 1986. С. 36–37. – См. также ниже, ч. II, очерк 1.
251 Свод 2. С. 381, коммент. 13. – А.В. Майоров усмотрел в практике сожи
тельства аваров со славянками «давнюю традицию», обычай «гостеприимного
гетеризма» (История России: Россия и Восток / Сост. Ю.А. Сандулов. СПб.,
2002. С. 16). Это мнение не имеет под собой серьезных оснований. Перед нами
обычная и распространенная практика насилия победителей над женщинами
побежденных.
151

252 Хроника Фредегара. C. 366–367.
253 Там же.
254 Пасхальная хроника // Свод 2. С. 78–79.
255 Феофилакт Симокатта. История. С. 18–20.
256 Стратегикон Маврикия. С. 369.
257 Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962. С. 37–45.
258 Там же. С. 40.
259 Там же. С. 34–35.
260 «(Пржемысл был) человеком, который за свою храбрость поистине заслу
жил звание мужа; с помощью законов, он укротил это дикое племя и необуздан
ный народ усмирил, обратив его в рабство...» (Козьма Пражский. Чешская хро
ника. С. 45).
261 Об источниках легенд о призвании правителей см.: Петрухин В.Я. Начало
этнокультурной истории Руси IX–XI вв. Москва; Смоленск, 1995. С. 118–121.
262 См.: Фроянов И.Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической исто
рии. Л., 1980. С. 8–19; Пузанов В.В. У истоков восточнославянской государст
венности. С. 5–48.
263 Феофилакт Симокатта. История. С. 16–17.
264 Иоан Эфесский. Церковная история (Приложение) // Свод 1. С. 284–285. –
По византийским понятиям считалось недопустимым и кощунственным обла
чение варваров в императорские одежды. Константин Багрянородный вразумлял
сына ни в коем случае не выполнять просьбы правителей других народов «по
слать им что-нибудь из царских одеяний или венцов», поскольку они посланы
первому императору-христианину Константину, «через ангела», Богом. Почему
царские одеяния и хранятся в церкви (Константин Багрянородный. Об управле
нии империей. М., 1989. С. 54–57).
265 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 134–135.
266 Pohl W. Die Awaren... S. 114.
267 Пасхальная хроника. С. 78–79.
268 Свод 2. С. 80, коммент. 1.
269 Существует точка зрения, опирающаяся на сообщения Прокопия Кесарий-
ского, о заключении антско-византийского союза уже в 545 г. В таком случае
остается непонятным не только поведение аваров, но и информация Маврикия
Стратега, из которой явствует, что анты рассматривались как противники импе
рии. Скорее всего, антско-византийские союзные отношения были временными
и неустойчивыми. Об антско-византийских отношениях см. ниже.
270 Менандр Протектор. История. С. 316–317). – См. также с. 123 наст. изд.
152

271 См.: Свод 2. С. 63–64, коммент. 153–154 и др.; Литаврин Г.Г. Византия и
славяне. С. 567–578.
272 См.: Свод 2. С. 377–378, коммент. 5.
273 Хроника Фредегара. С. 366–367.
274 См. ниже.
275 Авенариус А. «Государство Само»: проблемы археологии и истории //
Этносоциальная и политическая структура раннефеодальных славянских госу
дарств и народностей. М., 1987. С. 71.
276 Свод 2. С. 381–382, коммент. 13. – Ср.: Pohl W. Die Awaren. S. 114.
277 Pohl W. Die Awaren. S. 116.
278 Свод 2. С. 381–382, коммент. 13.
279 Хроника Фредегара. С. 366–367.
280 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 169–171. – См. также выше.
281 «И подобно тому как при фараоне в Египте увеличивался род евреев, так
и у них таким же образом через православную веру и святое животворящее кре
щение росло племя христиан. И рассказывая друг другу о родине отцов, они,
как огонь, возжигали в сердцах друг друга (стремление) к бегству» (Чудеса св.
Дмитрия Солунского. С. 170–171).
282 Pohl W. Die Awaren. S. 113.
283 Ibid. S. 113–117.
284 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 12.
285 Там же.
286 См. также ч. V, очерк 1 наст. изд.
287 Прокопий Кесарийский. О постройках // Свод 1. С. 204–207.
288 Стратегикон Маврикия. С. 370–373.
289 См., например: Феофилакт Симокатта. История. С. 32–33, 38; Феофан Ис
поведник. Хронография. С. 278–279.
290 Стратегикон Маврикия. С. 374–375.
291 Феофан Исповедник. Хронография. С. 280–281.
292 См. также ниже, с. 92.
293 Феофан Исповедник. Хронография. С. 280–281.
294 Стратегикон Маврикия. С. 370–371.
295 Собственно говоря, сходная ситуация в существенной степени характерна
и для современной системы международных отношений.
296 Феофан Исповедник. Хронография. С. 274–275.
297 Там же. С. 286–287.
298 Например, патриарх Никита (766–780 гг.).
153

299 Например, Василий I – основатель македонской династии (См.: Успен
ский Ф.И. История Византийской империи. Период Македонской династии
(867–1057). М., 1997. С. 13).
300 См., напр.: Литаврин Г.Г. Византия и славяне. С. 548–556.
301 Агафий Миринейский. История // Свод 1. С. 294–297.
302 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 176–179.
303 См. выше, с. 69–70.
304 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 186–187.
305 Там же. С.196–197.
306 Иже во святых отца нашего Никифора, патриарха Константинопольского,
сокращенная история... С. 232–233; Феофан Исповедник. Хронография. С. 280–
281. – Что из этого, правда, вышло см. выше, с. 106.
307 Агафий Миринейский. История. С. 294–297.
308 Он же. О царствовании Юстиниана. IV. 20. С. 152.
309 См., напр., эпизод с захватом в плен гота (с. 69 наст. изд.).
310 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С.126–127.
311 Свод 2. С. 322, коммент 421.
312 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С.144–151.
313 Там же. С. 132–133. – Подр. см.: Пузанов В.В. О боевой магии древних
славян.
314 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 164–167.
315 Там же. С. 154–163.
316 Там же. С. 142–145.
317 Велегизиты были подчинены к тому времени империи, но сохраняли полу
автономию (См.: Свод 2. С. 323, коммент. 433).
318 Пришедшую к власти в 797 г. в результате ослепления собственного сына
Константина VI.
319 Феофан Исповедник. Хронография. С. 288–289.
320 Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана. С. 150.
321 Для XI–XII вв. в составе византийской знати исследователи выделили 16
семей южнославянского происхождения. Правда, только две из них ведут про
исхождение из более раннего времени. При этом доля славян среди предста
вителей военной знати (19%) выше, чем среди знати гражданской (10%). Но
данная тенденция характерна в целом для византийской знати, в составе кото
рой иноземцы преобладают среди военной ее части, а греки – среди граждан
ской (См.: Каждан А.П. Социальный состав господствующего класса Византии
XI–XII вв. М., 1974. С. 203–205 и др.; Бибиков М.В. К вопросу об иноземцах в
154

Византийской государственной элите // Элиты и этнос средневековья / Отв. ред. А.А. Сванидзе. М., 1995. С. 137)
322 Феофан Исповедник. Хронография. С. 284–285.
323 Свод 2. С. 320, коммент. 392.
324 Pohl W. Die Awaren. S. 110.
325 См.: Мюссе Л. Варварские нашествия на Европу. Вторая волна. СПб., 2001.
326 Некоторые исследователи высказывают серьезные сомнения в возможнос
ти отождествления венедов и антов, воевавших с готами, с венедами и антами
VI в. (времени написания труда Иорданом).
327 См.: Седов В.В. Славяне в древности. М., 1994. С. 233–286; Он же. Славяне:
Историко-археологическое исследование. М., 2002. С. 186–198.
328 Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего
средневековья. М., 1982. С. 25–27 и др.
329 Там же. С. 246.
330 Там же.
331 Краткое содержание взглядов средневековых славянских авторов на
данную проблему см.: Седов В.В. Славяне в древности. С. 8–13.
332 Свод 2. С. 82, коммент. 35.
333 Пасхальная хроника. С. 78–79.
334 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 150–161.
335 Стратегикон Маврикия. С. 370–373.
336 См. также точку зрения Маврикия о том, какую политику Византийской
империи следует проводить в отношении славянских вождей. – См. с. 105 наст.
изд.
337 Об отношениях на принципах «дружбы» см. выше, с. 63. Несомненно, что
межплеменные противоречия в рамках союзов племен имели место. Возможно,
и их подразумевал Маврикий. Тем не менее, речь шла, главным образом, о про
тиворечиях между отдельными объединениями.
338 Стратегикон Маврикия. С. 374–375.
339 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 160–161, 203, коммент. 171.
340 Там же. С. 154–159, 202–203, коммент. 167, 171.
341 Иванова О.В. Формы политической организации славян в центральной
и южной частях Балканского полуострова // Этносоциальная и политическая
структура раннефеодальных славянских государств и народностей. С. 59–61.
342 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 165–167.
343 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 180–181.
344 Иоан Эфесский. Церковная история. С. 284–285.
155

345 Там же. С. 284–285. – Характерно, что месть пришлась на империю, а не на
антов. Что это? Боязнь ослушаться аварского хагана и уйти из организованного
им похода? Или откладывали месть антам на потом, а пока, по случаю, мстили
византийцам? Видимо все таки, учитывая характер эпохи, первое.
346 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 182–183.
347 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 16–17.
348 Свод 2. С. 387, коммент. 38. – См. также выше.
349 Котляр М.Ф. Iсторiя дипломатiϊ Пiвденно-Захiдноϊ Русi. Киϊв, 2002. С. 3.
350 См., напр.: Стратегикон Маврикия. С. 374–375.
351 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 98–99.
352 Феодор Синкел. О безумном нападении безбожных аваров и персов на
богохранимый Град и об их позорном отступлении благодаря человеколюбию
Бога и Богородицы // Свод 2. С. 84–85.
353 Феофилакт Симокатта. История. С.14–15, 30–31; Феофан Исповедник.
Хронография. С. 278–279.
354 Феофилакт Симокатта. История. С.24–27.
355 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 106–107, 110–111.
356 Там же. С. 102–103, 106–107, 110–111.
357 Георгий Писида. Ираклиада, или на окончательное падение Хосроя, царя
Персидского // Свод 2. С. 70–71.
358 См., напр.: Литаврин Г.Г. Византия и славяне. С. 593; Бибиков М.В. Ви
зантийские источники по истории древней Руси и Кавказа. СПб., 1999. С. 98.
359 «Народ лживый славяне» (Иоан Эфесский. Церковная история. С. 278–
279). – Данное определение характерно для сирийской традиции описания ди
ких народов (Свод 1. С. 281, коммент. 11).
360 Георгия Писиды, диакона и скевофилака Великой Божьей церкви (поэма)
о случившемся нашествии варваров и их безрассудстве, или изложение прои
сшедшей у стен Константинополя войны между аварами и горожанами // Свод
2. С. 66–67. – Ср.: Славяне «в зверином безумии» достигли храма трех святых
мучениц (Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 98–99).
361 Ср.: Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 110–111, 148–149 и др.
362 Пасхальная хроника. С. 76–77.
363 Феофан Исповедник. Хронография. С. 276–279.
364 Иордан. О происхождении и деяниях гетов. СПб., 2001. С. 84–85.
365 Феофилакт Симокатта. История. С. 14–17; Феофан Исповедник. Хроно-
графия. С. 254–255.
366 Свод 2. С. 48, коммент. 29.
156

367 См.: Свод 2. С. 227, коммент. 91–93.
368 Прокопий Кесарийский. История войн. С. 184–185.
369 Свод 2. С. 49, коммент. 31.
370 Епископ Аманд «услышал, что славяне, вовлеченные в чрезмерное заблуж
дение, опутаны сетями дьявола...» (Житие св. епископа Аманда // Свод 2. С. 407).
Как «...народ весьма приверженный язычеству...», характеризуются славяне в Мозель
ских анналах (Лоршские и Мозельские анналы // Свод 2. С. 444–445). В Бревиарных
записях славяне названы жестокими и жесточайшими язычниками (Бревиарные
записи // Свод 2. С. 502–505).
371 «Загадки, посланные сестре» и переписка Бонифация // Свод 2. С. 416–
417.
372 Свод 2. С. 416, коммент. 1.
373 «Загадки, посланные сестре» и переписка Бонифация. С. 414–415.
374 См.: Свод 2. С. 358, коммент. 7. – Сходные характеристики содержатся и у
византийских авторов.
375 Свойственный, по Исидору, также свевам.
376 Исидор Севильский. О свойствах народов. О недостатках народов // Свод 2.
С. 356–357.
377 Хроника Фредегара. С. 368–369.
378 См.: Свод 2. С. 388, коммент. 39–40.
379 «Сихарий сказал: «Невозможно, чтобы христиане и рабы Божьи могли ус
тановить дружбу с псами» (Хроника Фредегара. С. 368–369).
380 См.: Свод 2. С. 388, коммент. 39. – См. также с. 120–121 наст. изд.
381 Иона из Бобьо. Житие св. аббата Колумбана и его учеников // Свод 2. С. 360–
361.
382 Там же. С. 360–361.
383 Аманд родился после 590 г., а умер – после 675 г. «Житие» написано не
позднее первой четверти VIII в. (Свод 2. С. 406).
384 Житие св. Епископа Аманда. С. 406–407.
385 Свод 2. С. 212. – О христианизации славянских народов см.: Принятие
христианства народами Центральной и Юго-Восточной Европы и крещение
Руси. М., 1988.
386 См.: Курбатов Г.Л., Фролов Э.Д., Фроянов И.Я. Христианство... С. 189–329.
387 Эта информация не соответствует действительности. Речь может идти
только о том, что какая-то часть датчан принимала христианство.
388 Видукинд. III. 65. С. 191.
389 Гуревич А.Я. Избранные труды. Т. 1. С. 175–176.
157

390 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 162–163.
391 Там же. С. 162–165.
392 Феофан Исповедник. Хронография. С. 288–289.
393 Свод 2. С. 324, коммент. 446.
394 Гельмольд. I, 6.
395 Анналы Петау // Свод 2. С. 449.
396 «...Наши славяне, которые называются ободритами» (Лоршские и Мозель
ские Анналы. С. 444–445).
397 Там же.
398 Отмечалась, прежде всего, ненасытная жадность саксов (Гельмольд. I, 19;
21 и др).
399 См.: Ронин В.К. Принятие христианства в Карантанском княжестве //
Принятие христианства ... С. 104–121; Свод 2. С. 458–460, коммент. 1–2.
400 Гельмольд. I,1.
401 Там же. II, 12.
402 Стратегикон Маврикия. С. 368–369; «Загадки, посланные сестре» и
переписка Бонифация. С. 416–417.
403 Свод 2. С. 246, коммент. 111.
404 Феофилакт Симокатта. История. С. 22–23.
405 Феофан Исповедник. Хронография. С. 284–285.
406 Мученичество Орентия и его братьев // Свод 2. С. 515.
407 Например: Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 132–133, 144–145 и др.
408 Менандр Протектор. История. С. 316–317, 320–321. – Мезамер не был кня
зем, однако принадлежал к кругу племенной знати (см.: Пузанов В.В. У истоков
восточнославянской государственности. С. 12–13), поскольку «его положение опре
деляется через знаменитых родственников» (Свердлов М.Б. Становление и развитие
правящей элиты на Руси VI–XIV вв. // Правящая элита Русского государства IX –
начала XVIII в.: Очерки истории / Отв. ред. А.П. Павлов. СПб., 2006. С. 12).
409 Видукинд. III, 54.
410 См.: Свод. 1. С. 337, коммент. 19.
411 Феофилакт Симокатта. История // Свод. Т. 2. С. 18–21.
412 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 124–125.
413 См. выше, c. 86–87.
414 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 144–165.
415 Анналы королевства франков // Свод 2. С. 471, коммент. 7. – Как видим,
решение князя союза племен подчиниться франкскому королю было принято
подвластными ему племенными князьями и всей знатью.
158

416 См.: Ронин В.К. Судьба знати – судьба этноса: германизация славянской
знати в Восточных Альпах и между эльбой и Одером (IX–XIII вв.) // Элиты и
этнос средневековья / Отв. ред. А.А. Сванидзе. М., 1995. С. 113–119.
417 См.: Фроянов И.Я. Киевская Русь. С. 8–16; Пузанов В.В. У истоков вос
точнославянской государственности. С. 13–17.
418 Мы не будем касаться весьма сложного и запутанного вопроса об отно
шении князя к жреческим функциям.
419 Толочко А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология.
Киев, 1992. С. 15.
420 Привлекает в этой связи смутное сообщение Псевдо-Кесария о славянах,
которые «живут в строптивости, своенравии, безначалии, сплошь и рядом уби
вая, (будь то) за трапезой или в совместном путешествии, своего предводителя
и начальника ...». – Свод 1. С. 254.
421 См.: Пузанов В.В. У истоков восточнославянской государственности. С. 16.
422 Иордан. О происхождении и деяниях гетов // Свод 1. С. 112–113.
423 Конечно, в истории имели место исключения. Например, франки увидев,
что их Хлодомер убит, «собрались с силами, обратили в бегство Годомара, разби
ли бургундов и подчинили страну своей власти» (Григорий Турский. III, 6).
424 Феофилакт Симокатта. История. Свод 2. С. 34–35. – Феофан исповедник,
использовавший труд Феофилакта Симокатты, несколько искожает сведения
своего источника: «Когда же они побежали, Пирагаст получает рану в бок и
умирает» (Феофан Исповедник. Хронография. С. 262–263).
425 См. выше, с. 96–97.
426 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 160–161.
427 См. выше, с. 95–97. – Подр. см.: Пузанов В.В. Византийские и западно
европейские свидетельства VI–VIII веков о язычестве древних славян // Фроя-
нов И.Я. Начало христианства на Руси. Ижевск, 2003. С. 237–274.
428 См. выше, с. 86–87.
429 Чудеса св. Дмитрия Солунского. С. 162–165.
430 См., например: Григорий Турский. IV, 44–45 (Речь идет о Евневии, «по
прозвищу Муммол». Лангобарды настолько «были испуганы» его храбростью,
что страшились одного его имени).
431 Прокопий Кессарийский. История войн. С. 194–197.
432 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 55–60.
433 Прокопий Кессарийский. История войн. С. 178–181.
434 См. выше, с. 66–67.
435 Павел Диакон. История лангобардов. С. 488–489.
159

436 См.: Свод 2. С. 499, коммент. 58.
437 Гельмольд. I. 83. С. 188.
438 Прокопий Кессарийский. История войн. С. 188–191. – См. также выше, с. 60.
439 Utilitas – полезность, благо, выгода. Здесь и во многих других контекстах – некая
главная добродетель военного вождя и правителя, соединяющая в себе «силу,
энергию, мудрость, т.е. вообще способность эффективно распоряжаться своей
властью [...]. Utilitas подразумевает также удачливость, особую благодать, про
являющуюся в успешности действий носителя этой добродетели» (см.: Свод 2.
С. 383, коммент. 15).
440 Хроника Фредегара. С. 366–367.
441 Там же.
442 Там же. С. 366–369.
443 Там же. С. 368–369.
444 Новое издание и новый перевод текста Шехтера // Голб Н., Прицак О. Хазарско-
еврейские документы Х века / Научн. ред., послеслов. и коммент. В.Я. Петрухина.
Москва; Иерусалим, 1997/5757. С. 138 (л. 1, 7–12).
445 Там же. С. 140 (л.1 об., 18–19).
446 Там же. С. 140 (л.2, 2–3).
447 См. часть II, очерки 1, 4.
448 Санчук Г.Э. Комментарии // Видукинд. С. 257, коммент. 2 к: Видукинд. III. 66.
449 Видукинд. III. 66.
450 Яркой иллюстрацией сказанному является сообщение Видкуинда Кор-
вейского о заговоре знати против короля Оттона I. «Благодаря всегдашнему по
кровительству» королю со стороны «высшей божественной силы... эти козни
стали известны...». Заговорщики были схвачены и обезглавлены. Только Эрих,
как самый благородный из заговорщиков, «памятуя о своей былой доблести и
благородстве» пал с оружием в руках (Видукинд. II, 31).
451 Григорий Турский. II, 12.
452 См., напр.: Видукинд. I, 15.
453 Там же. III. 46.
454 Григорий Турский. II, 40.
455 Там же. II, 33.
456 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 146–147.
457 Видукинд. II, 20.
458 Там же.
459 Впрочем, для Видукинда любые, даже самые бесчестные поступки саксов,
направленные на их благо, являлись вполне благородными. – См. ниже, с. 176.
160

460 См. ч. I V, очерк 3 наст. изд.
461 Видукинд. I, 11.
462 Там же. I, 12.
463 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 74–78. – См. ч. II, очерк 7 наст. изд.
464 Григорий Турский. II, 40–42.
465 Напр., во времена Юстиниана один из арабских полководцев, подкупив сою
зного византийцам «стратига» славян, убедил его перейти с соплеменниками на свою
сторону (Феофан Исповедник. Хронография. С. 280–281). – См. также с. 106 наст. изд.
466 Стратегикон Маврикия. С. 374–375. – См. также выше, с. 105.
467 Видукинд. III. 55. С. 188–189.
468 Иордан. О происхождении и деяниях гетов // Свод 1. С. 114–115.
469 Meyer E.H. Mythologie der Germanen. Strassburg, 1903. S. 335–336.
470 А.Я. Гуревич предположил, что «в момент смерти правителя наступал вре
менной хиатус, своего рода “дырка во времени”». Время «мыслилось не в качестве
непрерывного потока, связующего прошлое с настоящим и будущим», а, «скорее...
представляло собой последовательность относительно независимых один от
другого темпоральных отрезков, на каждом из которых лежал качественный отпе
чаток индивидуальности вождя». Поэтому «смерть царя, короля, папы, пробивает
во времени брешь, предельно опасную для его подданных» (см.: Гуревич А.Я.
«Время вывихнулось»: поругание умершего правителя // Одиссей. Человек в исто
рии. 2003 / Гл. ред. А.Я. Гуревич. М., 2003. С. 221–241; Он же. Конец света или
карнавал? Ответ М.А. Бойцову // Там же. С. 250–255.
471 Видукинд. III. 62. С. 190.
472 Энциклопедия «Слова о полку Игореве». Т. 2. Г–И. СПб., 1995. С. 80–81.
473 См.: Там же. С. 80–81; Славянская мифология. С. 153;
474 См.: Славянская мифология. С. 361–362. – Ср.: Энциклопедия «Слова о
полку Игореве». Т. 2. С. 81.
475 Толочко О.П. Русь: держава i образ держави. Київ, 1994. С. 18–19.
476 Славянская мифология. С. 361.
477 Бойцов М.А. «Вывихи времени» и сопротивление источников. Ответ А.Я. Гу-
ревичу // Одиссей. Человек в истории. 2003. С. 248–249.
478 Там же. С. 248.
479 Гуревич А.Я. Конец света или карнавал? С. 254.
480 Бойцов М.А. Указ. соч. С. 249.
481 Гуревич А.Я. Конец света или карнавал? С. 254.
482 Ковалевский С.Д. Образование классового общества и государства в
Швеции. М., 1977. С. 266.
161

483 Работы М. Блока, Ж. Ле Гофа, А.Я. Гуревича и др.
484 Честно говоря, данный пример у М.А. Бойцова неудачен. Ведь от «харизмы»
правителя, даже в современном понимании, не может не зависеть исход сражения.
485 «Король, видя, что отношение к нему саксов хуже обычного и что ему не
удастся одолеть их герцога в открытой войне, так как [герцог] пользуется под
держкой отряда храбрейших воинов, а также бесчисленного войска, решил дей
ствовать... при помощи хитрости» (Видукинд. I, 21).
486 Видукинд. I, 25.
487 Там же. I, 25.
488 Там же. II. 32.
489 Там же. II, 31.
490 «... Является божьей милостью господином и королем» (Там же. III. 30).
491 Там же. III. 32.
492 Там же. III. 33.
493 Проблема сакральности княжеской власти в Древней Руси в историографии
поднималась неоднократно. Началом перелома в этом направлении для отечес
твенной науки стали труды И.Я. Фроянова (Фроянов И. Я. Киевская Русь...; Он же.
Древняя Русь: Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.;
СПб., 1995 и др.). Наиболее полное освещение данная проблематика, на наш взгляд,
нашла в работах А.П. Толочко (Толочко А.П. Князь в Древней Руси...; Он же. Русь:
держава i образ держави, и др).
162

ЧАСТЬ II
ОБРАЗОВАНИЕ ДРЕВНЕРУССКОГО ГОСУДАРСТВА: предпосылки, этапы, типология, этнокультурный аспект
Очерк 1. Восприятие славянского расселения в Восточной Европе и межэтнических противоречий в Повести временных лет: к вопросу об этническом самосознании и особенностях фольклорной и книжной традиции в Древней Руси
Проблеме расселения славян в Восточной Европе посвящено огромное количество литературы. При всем разнообразии научных подходов и точек зрения в настоящее время, по-видимому, можно считать доказанным, что славяне на основной части будущей Киевской Руси появляются сравнительно поздно. Например, в IX в. славяне начинают проникновение в Волго-Окское междуречье, а полное его освоение завершается ими в XI–XII вв1. При этом, скажем, начало заселения Среднего Поочья приходится на рубеж IX–X вв2. Колонизация славянами белорусского По-неманья осуществлялась в IX–XI вв.3. Вызывает споры вопрос о времени появления славян на Северо-Западе будущей Руси. Например, В.В. Седов полагает, что кривичи появляются здесь в VI в. (возможно, даже, в V в.), а словене – в VII в.4. Другие исследователи относят начало славянской колонизации этого региона к VIII в. (но не позднее IX в.)5.
Славянская колонизация в Восточной Европе, одной из особенностей которой являлся перманентный характер, прошла ряд этапов в своем развитии. Наиболее конфликтным с точки зрения отношений с автохтонными племенными объединениями являлся период, если так можно выразиться, «освоения новой родины». Несмотря на то, что плотность населения в Восточной Европе была в эпоху раннего средневековья крайне низкой, наиболее удобные для проживания регионы были заняты, и за них должна была разгореться наиболее ожесточенная борьба. Археологические данные фиксируют процессы гибели туземных поселений6, правда, они же фиксируют и следы межэтнического симбиоза7. К сожалению, археологические материалы не всегда позволяют определить характер такого симбиоза. Не вызывает сомнений, что в глубокой древности в
163

плен старались брать только женщин и детей, которых легко было адаптировать в свой кровнородственный коллектив8. Это правило нередко соблюдалось и позднее, когда родоплеменные отношения окончательно канули в Лету9. Вряд ли славяне вели себя гуманнее на начальном этапе колонизации, когда речь шла о захвате необходимых для поселения территорий. Конечно, это не исключало наложение дани на отдельные племена и установление с некоторыми из них союзнических отношений. Другой характер, видимо, носила колонизация и подчинение племен времен древнерусского государства. О насильственном закреплении славян в ряде регионов Восточной Европы свидетельствуют фольклорные ис-точники10, но они записаны исследователями в гораздо более позднее время. Однако в нашем распоряжении есть своеобразный фольклорный материал, зафиксированный средневековыми источниками, относительно близко, по меркам истории, отстоящими от отраженных в них событий. Именно эти источники представляют для нас особую ценность, именно в совершенствовании работы с ними содержится значительный резерв расширения и углубления наших представлений о прошлом.
Настоящий очерк посвящен известиям «Повести временных лет», (далее. – ПВЛ) отражающим древнейший пласт народной памяти о межэтнических противоречиях (от эпохи праславянского единства до начального этапа формирования древнерусской государственности). Естественно, что особенности того или иного источника не могут быть отражены в сколько-нибудь полной мере без сравнительного анализа с единовременными и стадиально-близкими ему памятниками. Нас интересует, следовательно, не сама колонизация славянами Восточной Европы, и не межэтнические отношения, как следствия таковой, а восприятие этих процессов в древнерусском обществе, которое происходило на двух уровнях – низовом («устная история») и высшем («книжном»). Но эти уровни, не смотря на существенные особенности, не разделялись «полосой стерильности». Напротив, они имели множество точек взаимодействия и пересечения.
В последнее время активизировался интерес к устной истории, в том числе и эпохи раннего средневековья. Установлено, что устная история не только предшествовала письменной, но и послужила основой для реконструкции древнейшего периода истории собственного народа в трудах первых европейских хронистов, в том числе и русских летописцев11. Благодаря этому исследователь не только имеет в своем распоряжении древнейшую информацию, связанную с исторической памятью народа,
164

но и (в сочетании с другими источниками) получает возможность проникнуть в «творческую лабораторию» древнерусского книжника.
Первое, что бросается в глаза при чтении древнейших преданий, зафиксированных в летописи – отсутствие указаний на насильственный характер славянского расселения, в том числе и в Восточной Европе. Ни малейших намеков на победоносные войны, покорение либо вытеснение автохтонов, ни других следов «завоевания родины». Более того – никаких указаний на победоносные войны легендарной древности (сюжетов, популярных в средневековой историописательской традиции, дающих широкий простор для прославления предков и, следовательно, этнического самоутверждения).
Напротив, под пером летописца славян преследуют сплошные неудачи. Первое же упоминаемое (после известий о поселении на Дунае) столкновение славян с противником закончилось их поражением: «Вол-хомъ бо нашедшемъ на Словени на Дунайския [и], седшемъ в них и на-силящемъ имъ…»12. Потом пришли «от Козаръ, рекомии Болгаре [и] седоша по Дунаеви, [и] населници Cловеном] быша. Посемь придоша Оугри Белии, [и] наследиша землю Cловеньску. … В си же времена… Обри воеваху на Словенехъ, и примучиша Дулебы, сущая Словены, и насилье творяху женамъ Дулебьскимъ: аще поехати будяше Обърину, не дадяше въпрячи коня ни вола, но веляше въпрячи 3 ли, 4 ли, 5 ли женъ в телегу и повести Обърена, и тако мучаху Дулебы»13.
Не избежали злой участи и среднеднепровские поляне – главный объект внимания автора ПВЛ. Хотя основатель Киева «ходилъ Царюгороду» и даже «велику честь приялъ [есть] от царя», однако его попытка обосноваться на Дунае, где он срубил с этой целью городок (Киевец), потерпела фиаско: «... [И] хотяше сести с родомъ своимъ, и не даша ему ту блiзь живущии...»14. По смерти же братьев-основателей полянам пришлось вообще худо: «... Быша обидимы Древлями [и] инеми околними. И наидоша я Козаре, седящая на горах сихъ в лесехъ, и реша Козари: «Платите намъ дань». Съдумавше [же] Поляне и вдаша от дыма мечь...»15. Начало датированных известий летописи о событиях в восточнославянском мире открывается сообщением: «[И]маху дань Варязи изъ заморья на Чюди и на Словенех, и на Мери и на всехъ Кривичехъ. А Козари имаху на Полянехъ, и на Северех, и на Вятичехъ...»16.
Вряд ли эти сообщения противоречат истине. Славяне трудно начинали восхождение на Олимп европейской истории. Первые шаги их сопро-165

вождались не только и, может быть, даже не столько победами, сколько серьезными поражениями от более развитых, лучше технически оснащенных и организованных этнополитических объединений. Боль унижения долго не утихала в народной памяти славян, и не только восточных. То же аварское иго оставило след в языке ряда славянских народов, так хорошо накладывающийся на информацию об обрах ПВЛ17.
Вместе с тем, из других источников известны победы славян над византийцами, аварами и другим, весьма достойным противником. Расселение на огромных пространствах в относительно короткие исторические сроки также предусматривало не одни поражения18. Поэтому, например, отсутствие в летописи указаний на противостояние пришедших в Восточную Европу славян с автохтонным финно-угорским и балтским населением, которое славяне частично истребили, частично вытеснили, а частично ассимилировали, на первый взгляд, выглядит странным19. Тем более, что сохранились сюжеты в былинах («Добрыня чудь покорил»), предания, записанные на Русском Севере в XIX–XX вв. о противостоянии с чудью. По словам Н.А. Криничной, «чудь в народной исторической прозе прежде всего аборигены края», впоследствии заселенного славянами. «Становление и формирование первых преданий о чуди» она относит уже к IX в20.
Наконец, народное сознание не могло питаться лишь воспоминаниями о поражениях, и дошедшие до нас остатки героического эпоса – прямое тому подтверждение.
Следовательно, проблема заключается в системе отбора информации летописцем. Она отбиралась не механически, а творчески и согласовывалась с имеющимися в его распоряжении письменными источниками. По словам Е.А. Мельниковой, «записанная устная традиция» являлась «результатом отбора и систематизации материала в соответствии с некими принципами и исключала возможность варьирования. Более того, фиксированный текст, будь то письменный или устный, обладал несравненно большей авторитетностью, нежели живое слово»21. Таким образом, «для составителя ПВЛ высший авторитет – письменный текст, по образцу которого он строит свое повествование, и свидетельство очевидцев (например, существование кургана в его время)»22. Самым же главным и авторитетным источником для автора ПВЛ являлась Библия, известия которой, с одной стороны, не могли им ставиться под сомнение, а с другой – являлись образцом для подражания при написании собст-166

венного труда23. Поэтому летописец, в первую очередь, отбирал те сюжеты народных преданий, которые укладывались в библейскую традицию, либо не противоречили ей. Во вторую очередь, он согласовывал их с имевшимися в его распоряжении другими письменными источниками, прежде всего – византийскими. Проблема же происхождения славян и их последующего расселения решалась им в русле библейской традиции. Начиная историю славян с вавилонского столпотворения и разделения народов («от сихъ же 70 и 2 языку бысть языкъ словенескъ, от племени Афетова...»), летописец поселяет их, «во24 мнозехъ же временех», на Дунае25, откуда они потом расселяются по современным ему местам обетования. Славяне здесь как бы первопоселенцы и воевать им не с кем. Пришедшие же после славян на Дунай народы притесняют или вытесняют первопоселенцев, захватывая «землю словеньску»26. Для летописца, таким образом, исконная славянская земля находится на Дунае («где есть ныне Угорьска земля и Болгарьска»)27.
Но и на новых местах жительства славяне, с точки зрения летописца, являются первопоселенцами. Например, апостол Андрей во время своего знаменитого хожения благословляет незаселенные еще днепровские горы, предсказывая, что со временем здесь «восияеть благодать Божья; имать градъ великъ [быти] и церкви многи Богъ въздвигнути имать. [И] въшедъ на горы сия благослави я, [и] постави крестъ и помоливъся Богу…»28. Таким образом, поляне, которые по расселении с Дуная будут проживать «по горамъ симъ»29, сюда еще не пришли. Не случайно апостол, согласно ПВЛ, поплыл по Днепру вверх, «и ста подъ горами на березе»30.
Интересно, что на месте будущего Новгорода Андрей уже встретил словен, и даже наблюдал с удивлением, как они моются в бане. Этому обстоятельству соответствует и терминология: «И приде в Словени, иде-же ныне Новъгородъ…». В Риме он так же рассказывает: «Дивно видехъ словеньскую [но не Полянскую. – В.П.] землю идучи ми семо…»31. (Тем самым Апостол Андрей как бы подтверждает слова Н1Л о том, что «пре-же Новгородчкая волость и потом Кыевская»32).
Для летописца, собственно говоря, была важна здесь не хронология расселения племен, а стремление связать славянскую историю с библейскими традициями и освятить авторитетом апостола особый статус любезных его сердцу полян, показать богоизбранность их и их града Киева. Немаловажно, однако, что в вечном городе он поведал не о будущем
167

славном граде Киеве и Благодати Божьей, воссияющей со временем на горах киевских, а о словенских банях: «Видехъ бани древены, и пе-режьгуть е рамяно, [и] совлокуться, и будуть нази, и облеются квасомъ оусниянымь, и возмуть на ся прутье младое, [и] бьють ся сами, и того ся добьють, едва влезуть ли живи, и облеются водою студеною, [и] тако ожиють. И то творять по вся дни, не мучими никимже, но сами ся мучать, и то творять мовенье собе, а не мученье»33. Вряд ли в этом пассаже следует усматривать издевку жителя Южной Руси над северянином (приверженцем бани). Скорее, здесь заложен другой смысл: отсутствие у словен (а с ними и славян вообще) тяги к плотской праздности, чувственным наслаждениям, их природная предрасположенность к физическому самоистязанию, самопожертвованию, духовному подвигу, а, следовательно, к глубокому восприятию христианства.
Таким образом, летописец отмечает особый статус не только полян, но и словен новгородских. Более того, признает, что последние пришли в Восточную Европу раньше полян. Трудно сказать, чем подобная позиция была обусловлена. Возможно тем, чтобы не возникали не вполне уместные вопросы и ассоциации. Если бы поляне были уже на своих «горах», то почему не приняли крещение от самого апостола? Замысел же летописца, видимо, заключался в том, дабы показать, что поляне всей предшествовавшей своей историей подготавливались к восприятию святого крещения34. Хожение же и благословление ап. Андрея занимало в этой цепи духовного восхождения полян по пути познания Христовой веры роль первоначального звена.
Но хотя поляне появились в Восточной Европе позже словен, тем не менее, они, по мнению летописца, первопоселенцы в Среднем Подне-провье. Как и другие восточнославянские и финно-угорские племена – первопоселенцы «на своихъ местехъ»: в Новгороде словене «перьвии на-сельници», подобно тому как «[въ] Полотьски Кривичи, в Ростове Меря, в Белеозере Весь, в Муроме Мурома»35. Напрашивается вывод, что, с точки зрения летописца, финно-угорское население являлось коренным там, где оно компактно сохранилось до его времени.
Следовательно, библейская традиция расселения народов, взятая на вооружение автором ПВЛ, убеждала его в том, что славяне, как и другие народы, постепенно расселялись с мест первоначального обитания на Ближнем Востоке, осваивая пустующие ранее территории. Это убеждение, могло входить в противоречие с народными преданиями, которые,
168

таким образом, отбрасывались грамотным книжником как выдумка людей несведущих.
Данное предположение подтверждается и сравнительно-историческими параллелями. Например, Козьма Пражский повествует о том, как после потопа и вавилонского столпотворения, «каждое племя блуждало и странствовало». И предки чехов пришли «в... безлюдные пространства в поисках мест, пригодных для человеческого существования», «в отечество, предопределенное… судьбою», в страну – никому не подвласт-ную36. В болгарской «Апокрифической летописи» XI в. «рассказывалось, как пророк Исайя по повелению Бога привел болгар на их бывшую тогда пустой родину за Дунаем»37. Сходные воззрения встречаем и в польской средневековой традиции. Например, в Великопольской хронике повествуется о том, как «Лех со своим потомством, идя по широчайшим рощам» пришел из Паннонии «к некоему месту с весьма плодородной почвой, изобилующему рыбой и дикими зверями, разбил там себе палатку… и сказал: “Будем вить гнездо”»38.
Не исключено, однако, что летописцу, в условиях продолжавшейся восточнославянской колонизации финно-угорских и балтских земель необходимо было подчеркнуть приоритет славян на многие из них по праву «первопоселения». Насколько долго сохранялись в русском народе представления о праве первопоселения, свидетельствуют, например, наблюдения С.И. Дмитриевой. Она обратила внимание на то, что в деревнях Мезенского края крестьянские семьи делились на «высокие», «коренные» фамилии, и «низкие», «некоренные». Как удалось выяснить С.И. Дмитриевой, «“высота” фамилии или рода зависела не от богатства, а от древности рода. К высоким, древним родам относились потомки самых первых поселенцев в той или иной деревне; соответственно к “низким” фамилиям – потомки более поздних переселенцев, хотя и последние могли приехать давно, на памяти прадедов современных жителей». Более того, «удалось установить связь между представителями «высоких» фамилий и сказителями былин. Большинство последних, за редким исключением, принадлежали к потомкам «“коренных” фамилий»39. Думается, что представители «высоких» фамилий являлись не только главными хранителями фольклорных традиций, но и традиций вообще.
Обращает на себя внимание архаичность сохранившихся институтов «высоких» фамилий, где индикатором было не богатство (вторичный маркер), а право первопоселения (первичный). Характерно также, что
169

в тех районах, где традиционные институты сохранились хуже, «если и помнят что-то о “высоких” фамилиях, то чаще всего связывают их с богатством»40.
Право первопоселения – одно из древнейших и уходит в родоплемен-ную эпоху. Следы его сохранились не только на русском Севере, но и на Среднем Урале41. Имеются свидетельства и в отношении Юго-Западной Руси (территории современной Украины). Например, в средневековье, в районах волошского права основатель села – осадчий, назывался князем и держал свою власть наследственно, управляя селищем и творя суд, но с участием общины42. В XV–XVI вв. село, образовавшееся «путем объединения двух дворищ… получало название более старого дворища». В документах XVI в. встречаются села и дворища с двойным названием (Милковичи-Янковичи, Милковичи-Пашковичи), что могло отражать, по мнению исследователей, «древнее синхронное поселение нескольких родов или смену одного рода другим». Могли они применяться также в случае «поочередного заселения территории разными крестьянскими семьями поселенцев»43.
Не вызывает сомнения, что право первопоселения было известно в Древней Руси и летописцу в частности, который много внимание уделяет этому вопросу, отмечая расселение славян и указывая на первопоселенцев44. Именно по праву первопоселения для летописца исконная славянская земля находится на Дунае («где есть ныне Угорь-ска земля и Болгарьска»)45. Однако не менее важным в то время считалось право завоевания, по которому, собственно, «Болгары… седоша по Дунаеви [и] населници Словеномъ быша», а потом Угры «наследиша землю Словеньску»46. Какое из этих прав было для летописца значимее – сказать трудно. В отношении прав на Дунай он, по понятным соображениям, как следует из контекста летописного текста, отдавал преимущество первопоселенцам-славянам. Интересно было бы проследить его позицию в отношении Восточной Европы, где славяне, по-крайней мере, на большей территории, сами выступали в роли завоевателей. Однако летописец, как мы видели, и здесь в славянах, за исключением некоторых регионов, видит первопоселенцев. В отношении же остальных территорий он предпочитает не заострять на этом внимание, ограничиваясь констатацией наложения дани. И тем не менее, несколько раз летописец проговаривается, четко обозначая свою позицию. Так, в статье под 1054 г. в уста отходящего в мир иной
170

Ярослава летописец вкладывает следующие назидательные слова, адресованные наследникам: «Да аще будете в любви межю собою, Богъ будеть в васъ, и покоривыть вы противныя под вы. И будете мирно живущее. Аще ли будете ненавидно живуще, в распряхъ и которающеся, то погыбнете сами [и] [погубите] землю отець своихъ и дедъ своихъ, иже налезоша трудомь своимь великымъ»47 [здесь и далее выделено нами. – В.П.]. Этот мотив добывания, приобретения земель «трудом великим» в отношении древних князей и зримо, и незримо, присутствует на страницах ПВЛ. Не остается сомнения и в том, что имелись в виду, прежде всего, ратные труды: «… Не мозете погубити Русьскые земли», – сказали киевские посланцы Владимиру Мономаху, Олегу и Давыду Святославичам, пытаясь погасить муждоусобицу, начавшую разгораться после ослепления Василька Теребовльского. – Аще бо възмете рать межю собою, погани имуть радоватися и возмуть землю нашю иже беша стяжали отци ваши и деди ваши трудомъ великим и храбрьствомь, побарающе по Русьскеи земли, ины земли приискываху. А вы хочете погубити землю Русьскую»48. Налицо противопоставление «древних князей», «собравших» Русскую землю и покоривших ей другие земли, и князей «нынешних», усобицами губящих Русскую землю. Таким образом, в представлении летописца, Русская земля собрана и завоевана древними князьями49. Правда, речь идет, скорее всего, о подчинении земель Киеву. Тем не менее, нам важно подчеркнуть «право завоевания».
Необходимо учитывать и особенности мифологического сознания славян эпохи их расселения, в котором столкновения с реальным противником трансформировались в схватки с чудовищами и великанами. То же предание об обрах сохранило элементы подобных представлений («те-ломъ велици»), что неоднократно отмечалось в литературе. Записанные в XIX–XX вв. народные предания содержат явные следы демонизации легендарной «чуди» и т.п.50. По словам Н.А. Криничной, образ чуди многослоен. Древнейший пласт – «конфликт мифических существ и людей, последующий – вражда аборигенов с пришельцами и, наконец, нападение внешних врагов на мирных жителей…»51.
Летописец, видимо, старался подобные мифологические сюжеты обходить стороной52. Он, конечно, сын своего времени, и верит в существование «мифических» народов. Однако, как представляется, старается избежать демонизации народов известных. Даже тех, которые уже сошли с исторической арены. Показателен в этом плане «аварский» сюжет
171

ПВЛ. Летописец знал народные предания об «обрах», о покорении ими дулебов в частности, в которых обры выступали в образе великанов. Кроме того, на Руси и в бытность летописца бытовала «притьча...: погибоша аки обре» (т.е. – «современные свидетельства»). Помимо этого в его распоряжении имелись византийские источники (письменные и самые ценные для летописца данные). Народное предание, в глазах летописца, получало, таким образом, надежное обоснование. Но, записывая его, он перекодирует информацию, ослабляя в ней мифологическую составляющую. Поэтому обры приобретают вполне человеческие черты и предстают под пером летописца не столько мифическими великанами, сколько просто крупными людьми. Добавляется и христианская составляющая. Обры наделяются одним из смертных грехов – гордыней («умом горди»), за который их и постигает кара Божья.
В отношении преданий о борьбе с автохтонами Восточной Европы письменных свидетельств в распоряжении летописца не было. Кроме того, летописец реально представлял автохтонное население Восточной Европы и, естественно, не мог принять на веру предания, представлявшие их в виде чудовищ. Кроме того, наиболее острый и кровавый этап взаимоотношений славян с автохтонами (период первоначального расселения) ушел в прошлое. Этап же «государственного» освоения новых территорий, заселенных финно-угорскими и балтскими племенами был менее драматичным, не сопровождался уничтожением автохтонов и их сгоном с насиженных мест. Все это не могло не сказаться на позиции летописца. Поэтому, вероятно, что мифологизированные предания о борьбе с «чудью» и т.п. относились летописцем к кругу рассказов недостоверных, которые, как в варианте с Кием-перевозчиком, передают те, кто «не сведуще»?
Таким образом, можно предположить, что предания, связанные с расселением славян и победами над аборигенами оказались вне сферы внимания летописца по идеологическим соображениям, как не укладывавшиеся в библейское русло истории.
Вместе с тем летописец был плоть от плоти своего народа, вместе с ним переживал его неудачи и поражения. Поэтому, представив несколько урезанную и подправленную в соответствии со своими идеологическими принципами картину народных представлений, связанных с межэтническими конфликтами, он, в полном соответствии с народными представлениями53 об исторической справедливости, расставил все на
172

свои места. Авары притесняли славян и «Богъ потреби я, [и] помроша вси, и не остася ни единъ Обринъ. И есть притьча в Руси...: погибоша аки Обре; их же несть племени ни наследъка»54. Поляне «быша обидимы Древлями и инеми околними»55, а потом их город стал матерью городов русских56. Хазары притесняли славян, полян в том числе, а затем покорились русским князьям57. Варяги взимали дань, но потом их изгнали (это, кстати, первая победа, одержанная славянами /в союзе с финно-уграми/, на страницах ПВЛ)58. Варяги-русь пришли уже не как насильники, а как призванные59. Они по праву заняли господствующее положение, а поляне и словене органично связаны с ними («людье Нооугородьци от рода Варяжьска...»; «Поляне, яже ныне зовомая Русь»; «От Варягъ бо прозвашася Роусью, а первое беша Словене; аще и Поляне звахуся, но Словеньская речь бе»)60.
В формируемых под пером летописца иноэтничных образах бросаются в глаза существенные отличия в восприятии народов славянского и германо-романского круга, с одной стороны, и тюркского – с другой. Наглядно это видно при описании противостояния с варягами и хазара-ми61. Хазарское господство (подобно аварскому) воспринималось как тяжелое и позорное рабство. В свое время А.П. Новосельцев писал: «…За-висимость от хазар Повесть временных лет подчеркивает достаточно ясно и даже проводит историческую аналогию с библейскими событиями: легендой о том, как египтяне поработили евреев, а затем сами погибли от Моисея. Рядом, правда, приведена и другая легенда – о посылке полянами хазарскому князю меча и реакции на это хазарской знати»62. Следует заметить, что аналогии с библейским порабощением евреев приводятся именно в контексте легенды о дани мечами. Тем не менее, сущность летописного сообщения о плене А.П. Новосельцев подметил верно, хотя и не развил свое наблюдение. Приведенная аналогия с библейскими событиями показательна, ведь в понимании христианского книжника «египетский плен» являлся своеобразной квинтэссенцией рабства. Вряд ли может возникнуть сомнение в том, что во времена летописца помнили «хазарское пленение», которое большинством бывших данников, далеким от ученой книжности, воспринималось как рабство63.
Восприятие летописцем варягов было двояким. С одной стороны, это агрессоры, от набегов которых откупаются, и которых, при первой возможности, изгоняют за море. С другой – наемные дружины на службе у русских князей, союзники в борьбе с Византией, печенегами, да и в меж-173

доусобных войнах. Воины отменные, но алчные, не брезгующие самой грязной работой (наемные убийцы), буяны, нередко доставляющие массу хлопот тем, помогать кому были призваны. Имеются среди них и преданные слуги (образец таковых – Варяжко), и добродетельные христиане-мученики (убиенные киевлянами-язычниками отец и сын). Наконец, варяги это и «русь», пришедшая с Рюриком по зову туземных племен, от которых «прозвася Русская земля», и которых летописец попытался генеалогически связать и со словенами, и с полянами64.
В характеристике древнерусского летописца следует отметить и его выраженный славянский этноцентризм. Как верно подметил В.Я. Пет-рухин, «для русского летописца славяне – главный объект описания, сделанного “изнутри”, из “полянского” Киева…». По словам П.В. Лукина, с точки зрения автора ПВЛ, «славяне представляли собой некое единство..., а различия между “племенами” носили второстепенный харак-тер»65. На достаточно высокий уровень общеплеменного самосознания средневековых славянских народов (по крайней мере, отраженный в книжной традиции) неоднократно обращали внимание исследователи66. Н.И. Толстой даже высказал мысль, согласно которой у «Нестора… было религиозное сознание (христианское), общеплеменное (славянское), частноплеменное (полянское) и сознание государственное (причастность к Русской земле). Среднеплеменное сознание его – русское – еще созревало и не занимало ключевой, доминирующей позиции»67. Таким образом, по мнению автора, «общеплеменное (славянское)» сознание было более четко выражено, чем «среднеплеменное» (русское).
При определенной спорности положений в целом, автор поднял важную проблему и, во многом, верно уловил суть явлений. В домонгольской Руси понятие «славянин», как самоназвание древнерусского населения68, видимо, играло большую роль, чем принято думать. Привлекает в этой связи любопытное место из «Вопрошания Кирика…»: «Молитвы оглашенные творити: Болгарину, Половчиноу, Чюдиноу преди крещения 40 днии поста, исъ церкви исходити отъ оглашенных; Словенину – за 8 днии; молодоу детяти – все дроугъ; а оже бы предъ за колко днии, а то лоуче вельми»69. Приведенный текст свидетельствует о высоком этническом самосознании восточных славян, вносившем коррективы в (по определению интернациональную) политику церкви, вынужденную даже в вопросах крещения отдавать предпочтение славянам. «Словенин» здесь относится не к новгородским словенам, а к восточным славянам в
174

целом (житель Руси славянского происхождения), о чем свидетельствует перечень: болгарин, половчин, чудин.
Вряд ли только новгородцев имел в виду и автор «Жития Александра Невского», когда писал: «По победе же Александрове, яко же победи короля, в третий год… пойде на землю немецкую в велице силе, да не похвалятся, ркуще: “Укорим Словеньскый язык ниже себе”»70. За «славянский народ», таким образом, воевал Александр Невский, громил рыцарей на льду Чудского озера и освобождал «град Псков от иноязычник»71. Показательный факт – в «Житии» (!) князь борется не с «проклятыми латинянами», а с иноплеменниками, не за веру православную – а за «славянский народ». Следовательно, (вопреки широко распространенному в современной историографии мнению), конфессиональный патриотизм не являлся, безусловно, доминирующим в Древней Руси, особенно в широких массах населения, хотя и играл, несомненно, важную роль, особенно на высоком (книжном) идеологическом уровне72. Для основной массы населения важное значение имел этнический патриотизм (славяне/не славяне; русские/нерусские) и патриотизм местный, областной (новгородцы/не новгородцы; кияне/не кияне и т.п.).
Вышесказанное, в известной степени, проливает свет и на «словени-на» ст. 1 Русской Правды73.
В литературе обращалось внимание на сходство композиции ПВЛ с другими средневековыми европейскими сочинениями исторического жанра. Например, по словам А.С. Щавелева, «композиция ПВЛ и предположительно «начального свода»… сходна с западнославянскими хрониками. Но в отличие от них включает две повествовательные традиции о ранней истории: славянскую и “русскую”. В этом аспекте ПВЛ типологически близка англосаксонской ранней историографии, в которой были представлены кельтский и германский фольклор )»74. Однако отмеченный выше феномен «пораженчества» является, видимо, особенностью ПВЛ. Пожалуй, ближе всего к ПВЛ в этом плане (но не столь ярко выражена) «История…» Беды Достопочтенного75. Известную близость можно провести и с «Историей Франков» Григория Тур-ского, который достаточно сдержан и объективен в отношении франков. Но он не предрасположен к синдрому «пораженчества», а намеревался «описать войны царей с враждебными народами, мучеников с язычниками, церквей с еретиками…»76.
175

Обычно же хронисты «соревновались» в прославлениях своих соплеменников и их славных деяний. Например, согласно Иордану, готы, отплыв с острова Скандзы, едва сойдя с кораблей, начали путь славных побед: «продвинулись … на места ульмеругов … и, сразившись, вытеснили их с их собственных поселений. Тогда же они подчинили их соседей вандалов, присоединив и их к своим победам»77. Придя в «земли Скифии», готы без промедления напали на спалов и победили78 и т.п. Ну и, конечно, кто бы мог сомневаться в том, что «…среди всех варваров готы всегда были едва ли не самыми образованными, чуть ли не равными грекам, как передает Дион…»79.
Не столь щепетильны и сдержанны, как Григорий Турский, будут его далекие последователи. Например, во второй половине Х в. Рихер Рейм-ский произнесет хвалебную оду «галлам»: «Все галльские народы известны своей природной отвагой и не терпят коварства […]. Хотя эти народы – варвары по происхождению, история говорит, что в древности они бывали очень удачливы во всех своих предприятиях, хотя и оставались язычниками. А когда святой Ремигий окрестил их, им была ниспослана особенно славная и блистательная победа»80.
В 50–70-е гг. Х в. писал свою хронику Видукинд Корвейский, один из крупных идеологов формирующегося Немецкого государства. Перечисляя «различные мнения» о происхождении саксов (в том числе и от воинов Александра Македонского), Видукинд нисколько не сомневается в древности и благородстве своего народа81. И даже бесчестный поступок саксов, которые, вопреки договору с тюрингами, пришли вооруженными на переговоры о мире и перебили своих противников Видукинд обращает в пользу соплеменников: «Так саксы стали знаменитыми и начали внушать необыкновенный страх соседним народам»82 и т.п.
Не стояли в стороне от общих тенденций и западнославянские хроники, прежде всего, польские. Например, во введении Хроники Галла Анонима отдается предпочтение стране славян «перед другими народами в том, что она, будучи окружена столькими… народами… и подвергаясь нападению с их стороны, действовавшими как вместе, так и в одиночку, никогда, однако, не была никем полностью покорена»83. Винцентий Кадлубек не только выставляет славян победителями римлян и Александра Македонского, но и, что показательно, переиначивает историю ПВЛ с нашествием волохов84.
В чем причины такой особенности ПВЛ? Вряд ли на этот вопрос можно дать однозначный ответ. Хотя в средневековье литература и исто-176

рия не были дифференцированы, ПВЛ гораздо ближе к истории, чем современные ей сочинения на историческую тему, что отмечалось еще А.Л. Шлецером. Однако объективность русского книжника, стоявшего ближе к раннесредневековой, чем к современной ему европейской историописательской традиции – следствие стадиального отставания русской историографии85, испытавшей, в известной степени, влияние византийское, но находившейся в стороне от современных ей импульсов, исходивших из стран романо-германского католического культурного круга. Нельзя исключать этнокультурные и социально-политические особенности. К этому следовало бы еще добавить неразвитость восточнославянской мифологии, что, конечно, не являлось разительным отличием по сравнению, скажем, с Польшей и Чехией, но накладывало свой отпечаток, в совокупности с другими факторами, и особенно отличало от традиций романо-германского мира.
Определенную роль, возможно, сыграло и то, что этноцентризм русского летописца в большей степени имел конфессиональный характер86, а это в целом не соответствовало настроению основной массы населения. Как следствие – большие «ножницы» между восприятием автора ПВЛ и остальной массой населения (даже социальной верхушкой), увеличивавшие водораздел между «народной» (в основе своей, языческой) и «книжной» (христианской) культурой.
Важны и цели, поставленные книжником. Летописец, в отличие от большинства своих зарубежных коллег, с одной стороны, не ставил цели прославить деяния князей или народа87. С другой стороны, как представляется, автор ПВЛ пытался создать свою версию нового богоизбранного христианского народа88, идеальные черты которого, вероятно, он отразил в характеристике полян: смысленность, мудрость, стыдение, «брато-любие»89 (столь важное для древнерусской книжной общественно-политической традиции). Именно эти черты, а также правильные браки и «человеческая пища», отличают, по убеждению летописца, людей от звериного мира. В то же время, летописцу, осуждающему «звериный» образ жизни древлян, древлянские князья, «иже распасли» свою землю, ближе Игоря, уподобляемого волку («аки волкъ восхищая и грабя»)90.
А где же храбрость, столь важная в ту суровую эпоху и с гордостью констатируемая в качестве важнейшей черты собственного этноса другими средневековыми книжниками? У автора ПВЛ она отходит на второй план и употребляется впервые для характеристики воинов Свято-177

слава91. Но этот храбрый и лютый князь, пренебрегающий богатством ради оружия92 и променявший свою землю на чужую93, сложил, в итоге, свою голову у днепровских порогов, «в руки» печенежскому князю, сделавшему из нее чашу для пития94.
Возможно поэтому, славяне, под пером летописца, даже будучи язычниками, ведут себя едва ли не по канонам Нового (а не Ветхого!) завета. Славяне становятся жертвой народов, обуянных гордыней, они гонимы, гонимы несправедливо. Они всей своей дохристианской предысторией как бы подготавливают себя к будущей жизни во Христе. Смирение перед судьбою посланными врагами – это смирение перед испытаниями, посылаемыми Господом. Плюс ко всему – природная склонность к аскезе и подвижничеству95.
При этом следует остерегаться от проведения прямых параллелей с библейскими евреями, которые, тем не менее (не только в эпизоде с хазарской данью), невольно напрашиваются. Подобно евреям, славяне находились в рабстве и освобождены из него Божьей волей. Как и евреи, они были гонимы другими народами, но пришли к своему царству (русскому). Однако, в отличие от евреев (которых изначально избрал Бог, которым столько раз были явлены знаки Его внимания и которые умудрялись отступаться от Него), славяне сами своими деяниями и врожденным подвижничеством пришли к Господу. Они познали Спасителя, отвергнутого евреями. Кроме того, у евреев нет родины, а у славян она есть. Правда, исконная славянская земля, подобно иудейской, захвачена пришельцами. Однако «славянский/русский Иерусалим» (Киев), и храм находятся на обретенной родине. А где «Иерусалим» и где «храм» – там и настоящая родина.
Особенность ПВЛ наглядно проявляется и в сравнении с Н1Л младшего извода, наиболее полно сохранившей, как показал А.А. Шахматов, следы Начального летописного свода96. Начинается Н1Л с предисловия, в котором говорится о богоизбранности Русской земли и приоритете Новгорода над Киевом, с одной стороны, и их обоих – над остальными волостями и градами: «Временник, еже нарицается летописание князеи и земля Руския, и како избра Богъ страну нашу на последнее время, и грады почаша бывати по местом, преже Новгородчкая волость и потом Кыевская, и о поставлении Киева, како во имя назвася Кыевъ»97. Таким образом, выстраивается ряд: город–волость–страна/Русская земля. Начало всему город, без которого невозможна власть (волость), а без власти
178

(волости) невозможна Русская земля. Поскольку Новгородская волость «преже» Киевской, то и Новгород «преже» Киева (И это справедливо. Ведь действительно, князья и власть (волость), по Н1Л, сначала появились в Новгороде, а уж потом оттуда пришли в Киев). Однако особенность Киева в Н1Л проявляется в том, что (несмотря на право первенства Новгорода) она особо ставит цель рассказать о «поставлении» и наименовании именно Киева. Особая роль последнего подчеркивается и сравнением его с великими городами древности, основанными царями и названными по их имени (Римом, Антиохией, Селевкией, Александрией): «Тако жъ и в нашеи стране званъ бысть градъ великимъ княземъ во имя Кия. Его же нарицають тако первозника быша… И тако бысть промыслъ Бо-жии…»98. Далее следует панегирик древним князьям и мужам их, которые «отбараху Руския земле, и ины страны придаху под ся», а дружины их кормились «воюющее ины страны…»99.
В отличие от ПВЛ, в Н1Л вообще ничего не говорится о славянском расселении, напротив, фиксируется, судя по всему, современная летописцу ситуация, которая переносится на начальные времена: «Начало земли Рускои. Живяху кождо съ родомъ своимъ на своихъ местех и стра-нахъ, владеюща кождо родомъ своимъ»100. Кроме того, в Н1Л понижается статус не только Кия101, но и самих полян102. Они, конечно, «беша мужи мудри и смыслене»103, но «бяху же поганее, жрущее озером и кладязем и рощениемъ, якоже прочии погани»104. Иными словами, были такие же «поганые» как и остальные, в отличие от ПВЛ, которая целенаправленно описывает «звериные» обычаи и нравы «племен» и народов, чтобы еще больше подчеркнуть особость и избранность полян. Автор ПВЛ так ловко расположил материал, что даже фраза «погани, не ведущее закона Божия, но творще сами собе законъ»105 (несомненно, актуальная и для полян, ведь они тоже еще не познали крещения и оставались язычниками) читалась как относящаяся к остальным восточнославянским «племенам», но только не к полянам. Перед нами интересная особенность умозаключений древнего книжника – искренне не замечать очевидного106. И здесь автор ПВЛ выступает более как язычник, чем христианин: не смея ничего плохого сказать о предках (своих и киевлян)107, он просто переносит на пращуров-язычников идеальный образ христианина.
Нет в Н1Л и синдрома пораженчества. Более того, мы видели, что она открывается вводной частью, в которой содержится панегирик и Руси, и древним князьям с дружинами, оборонившим Русскую землю
179

и подчинившим другие страны. Почему бы и нынешним князьям и их дружинам, явно проводится мысль в Н1Л, не последовать их примеру и кормиться не за счет своего населения, а за счет других стран? Из «эпизодов поражений», имеющихся в ПВЛ, в Н1Л содержится сюжет о том, как поляне «быша обидими Древьляны, инеми околними» и о дани мечами108, да сюжет с варяжской данью109. Но в таком контексте (учитывая, что «владеют бо Козары князи рускыи и до днешьняго дни», а варягов «изгнаша… за море», эти эпизоды смотрятся, скорее, как славная страница в истории и тех, кто дал дивную дань мечами, и тех, кто изгнал находников за море.
Интересно в этой связи и очередность изложения походов на Византию, представленная в Н1Л. В ней неудачный поход Игоря предшествует удачному походу Олега. Дана и иная датировка походов, соответственно 920 и 922 гг., что многих историков вводит в сомнение. Не вникая в детали обстоятельств, обусловивших подобную хронологию, сошлемся на авторитетное мнение, согласно которому автор Начального свода не знал точных дат походов. Точную датировку дал автор ПВЛ, который опирался на имевшиеся в его распоряжении русско-византийские договоры110. Однако порядок описания походов в Н1Л, думается, не случаен. В ПВЛ после удачного похода Олега следует неудачный, Игорев (941 г.), в котором русы потерпели тяжелое поражение, а повторный поход (944 г.), без боя закончившийся подписанием мирного договора, все таки, трудно назвать адекватным реваншем. В Н1Л же, на поражение Игоря русские ответили безоговорочно победоносным походом Олега111. Иными словами, взяли не просто реванш, а реванш триумфальный112. Эффект «мести», столь важной для общественного сознания того времени, еще более усиливается приемом «хронологического сжатия»: поход Олега следует сразу же за поражением Игоря.
Показательно описание и других «византийских» походов руссов новгородской летописью. Поход 860 г., отождествляемый ПВЛ с Ас-кольдом и Диром, Н1Л упоминает, но полностью, если так можно выразиться, «деперсонифицирует»113: пришла в правление Михаила некая Русь («при семъ приидоша Русь на Царьград в кораблех…»), потерпевшая поражение и куда то возвратившаяся («и во своя сы возвратившася»)114. Тем самым, практически на нет, сводился негатив поражения. Еще более показателен неудачный поход 1043 г. Владимира Ярославича, получивший достаточно подробное описание не только в
180

ПВЛ и византийских источниках, но и в скандинавских сагах115. Поход, в котором, наверное, немало погибло и новгородцев, учитывая потери норманнов116, и то что Владимир княжил в Новгороде. Тем не менее, Н1Л младшего извода о походе вообще умолчала, а Н1Л старшего извода отделалась короткой дипломатичной справкой: «В лето 6551. Володимиръ иде на Грькы»117. Даже информация о походе 1042 г. на емь, согласно которой Владимир «Ямь победи», но кони у его воинов «помроша», вследствие страшного мора118, выглядит более объемной.
То, что русские люди того времени отнюдь не склонны были к «самобичеванию» и «смакованию» своих неудач и поражений, свидетельствуют и другие источники, например, «Слово о законе и благодати» Илариона, «Память и похвала…» Иакова Мниха, «Поучение» Владимира Мономаха и др. Таким образом, дело не столько в особенностях древнерусского менталитета (его, конечно, сбрасывать со счетов нельзя), сколько в самом авторе ПВЛ и той идеологической программе, которую он проводил, используя наиболее оптимальные, как ему казалось, приемы. Могут, конечно, возразить, что предками новгородцев (словен), согласно одной из широко распространенных точек зрения, были западные славяне, что жемчужина древнерусской литературы, «Слово о полку Игореве», «созрела» в раковине трагического поражения Игоря Святославича, что ярчайшие произведения XIII в. порождены трагедией «ба-тыевой поры» и т.п. Тем не менее, следует признать, что данный ряд произведений (если учесть поправки на стадиальность общественного развития) не является исключительным в сравнительно-историческом ракурсе как по происхождению, так и по идейной направленности.
Что, несомненно, роднит Н1Л с ПВЛ, равно как и с другими древнерусскими памятниками книжной культуры, так это отсутствие каких либо конкретных преданий и исторических сюжетов, связанных с «завоеванием родины». Только общие указания на собирание земель и подчинение других стран. Но не ясно, являлось это «подчинение» введением новых территорий в состав Руси, либо просто элементарным поиском данников. И гораздо позднее особенностью древнерусской экспансии было то, что она ограничивалась наложением дани119.
В последнее время, с одной стороны, усиливается интерес к устной истории, к народным преданиям, а с другой – нарастают и скептические настроения в отношении глубины народной памяти, ее возможностей для реконструкции тех или иных исторических событий. Так, А.П. То-181

лочко, касаясь исторической памяти киевлян начала XIX в., достаточно убедительно показал, что «глубина народной памяти… была менее чем сто лет», что «летописная номенклатура киевской топонимии была практически полностью утеряна», и «восстановлена» уже благодаря усилиям энтузиастов «аниквариев» XIX в. Именно эта, реконструированная топонимия Киева и стала затем достоянием самого киевского населения120.
А.П. Толочко, несомненно, поднял актуальную и болезненную проблему для собирателей и исследователей фольклорных сюжетов. В условиях развития грамотности, средств коммуникации, достигающих самых отдаленных и «глухих» районов, достижения научной и публицистической мысли становятся достоянием носителей «народной памяти». Тем самым разрушается грань, отделяющая «книжную историю», от устной, народной истории. Однако пример с Киевом для нашего случая не вполне корректен. Очевидно, чем сообщество более изолировано, чем меньше оно получает внешней информации, тем полнее и дольше сохраняется информация «внутренняя», передаваемая из поколения в поколение. Напротив, по мере открытия новых каналов информации сокращается объем сохраняемой «внуренней» информации. Поэтому даже в средневековых городах, как системах более подвижных и более обновляемых (приток нового народонаселения, сравнительно частое обновление населения121 вследствие высокой смертности122, присутствие чужестранцев, приезжавших для торга и по другим делам123, доступность информации «официального характера», исходившей от светских и духовных властей разного уровня и т.п.), «внутренняя информация», по сравнению с сельским миром, отличалась меньшей степенью устойчивости. Но и в отношении деревни не все обстояло так просто. Показательно, например, что скандинавские саги сохранились в Исландии, а восточнославянские былины – на Русском севере. Для прочности исторической памяти требовались особые условия, из которых, вероятно, главнейшие суть: а) свобода личности и собственности124; б) колонизация. И Исландия, и Русский север – колонизуемые территории. Данное обстоятельство, по-видимому, требовало определенной легитимации мигрантов на новых местах, с одной стороны, своеобразного, условно выражаясь, «идеологического» сопровождения процессов формирования системы новых общественных связей на осваиваемых территориях. Наконец, и это тоже важно, требовалась легитимация и дальнейшее правовое сопровождение для земельной собственности мигрантов, которая
182

формировалась в условиях колонизации по праву первопоселения (первой заимки). Ведь потомки мигрантов могли подтвердить свои права на занимаемые земли, доказав, что таковыми обладали их предки. А для этого «личной» памяти125 было мало, нужна была «коллективная память»126. Таким образом, предки первопоселенцев становились хранителями памяти не только своей, «родовой», но и «коллективной». А таковая среда благоприятствовала сохранению и памяти «народной».
В этой связи показательно сравнение Исландии и Дании (являвшейся для Исландии метрополией). Если в Дании родословная, например, даже знатных родов XII–XIII вв. прослеживается в 3–4-х коленах, а «историческая память датчан в XII столетии имела… немалые прорехи и даже в отношении недавнего прошлого могла быть довольно “короткой”»127, то «своеобразие истории исландского народа», по словам М.И. Стеблин-Каменского, «заключается, прежде всего, в том… что мы знаем по имени почти всех первых исландцев»128.
Большой интерес для рассматриваемой проблемы представляют исследования исторической памяти русских крестьян Среднего Урала в середине XIX – начале ХХ в., проведенные известным уральским этнографом Г.Н. Чагиным. Они показали, что, с одной стороны, «исторические знания крестьян носят избирательный характер»129. С другой – глубина исторической памяти может быть достаточно значительной. Например, П.Н. Крылов, путешествовавший в 70-е гг. XIX в. по Северному Прикамью, «по рассказам старожилов воссоздал историю возникновения всех вишерских, колвинских и верхнепечорских деревень за 200-летний период», записал со слов крестьян имена первопоселенцев. По словам Г.Н. Чагина, опубликованная П.Н. Крыловым «информация поражает точностью памяти жителей деревень». «На Вишере в 1870-е гг. 103-летний старик Ордин помнил о войнах между русскими и вогулами (манси), нападавшими в XV–XVI вв. из-за Урала на великопермские земли», в частности на г. Чердынь. На верхней Яйве Г.Н. Чагин установил традицию «преданий об Артемии Бабинове, проложившем в 1597 г. прямую дорогу из Соликамска в Верхотурье» и т.п.130. Исследователь приводит много поражающих деталями примеров народной исторической памяти, уходившей корнями в XV–XVI вв. Правда, как отмечает сам Г.Н. Чагин, важную роль в сохранении памяти о крещении, о войнах и т.п. играла церковь. Не будем забывать, что длительное время жизнь русского населения этих краях проходила в экстремальных условиях, что не могло
183

не сказаться на сохранности информации. Как бы там ни было, 200 лет, отмеченные в случае с П.Н. Крыловым, думаем, нормальный (скорее – минимальный) срок для избирательной исторической памяти в условиях традиционного общества. Поэтому, читая в ПВЛ о киево-печерском монахе Иеремии, помнившем крещение Руси131, вспомним вишерского 103-летнего старца Ордина, хранившего информацию за несколько столетий. Если крестьяне Северного Прикамья помнили тех, кто основал около 200 лет назад их деревни132, то во времена составления Начального летописного свода должны были быть люди, хранившие память (конечно, «избирательную») о событиях конца IX – начала Х в.
В этой связи показательна ссылка летописца на доброго старца Яна Вы-шатича, скончавшегося в 1106 г. в возрасте 90 лет133, от которого он «многа словеса слышахъ, еже и вписах в летописаньи семь»134. Предполагают, что одним из информаторов для летописцев был и отец Яна – сын новгородского посадника Остромира, внук Константина Добрынича, двоюродного брата Владимира Святославича. В свою очередь, дядя князя-крестителя, Добрыня, доводился, якобы, сыном Мистиши-Люту и, соответственно, внуком знаменитому Свенельду135. Если это так, то в этом знатном роду должны были передаваться предания, уходящие своим корнями в эпоху Рюрика136. Правда, представленная генеалогическая схема небезупречна, на что неоднократно и справедливо указывали исследователи137. Для нас она интересна в том смысле, что эпоха летописца, оказывается, не так уж далека от времен «древних князей». Даже в конце XI – начале XII в. на Руси еще жили люди, кому в детстве деды могли рассказать о временах Святослава и даже Игоря.
Очерк 2. О факторах генезиса государственности и типологии догосударственных образований у восточных славян
Вопрос о соотношении внешних и внутренних факторов в процессах генезиса восточнославянской государственности является таким же древним, как и сама проблема образования Древнерусского государства. Своими корнями он уходит в летописную традицию, а его научная постановка, в виде так называемого «норманнского вопроса», приходится на вторую четверть XVIII в. «Норманнская проблема», как показывает многовековая ее история, гораздо шире своего, если так можно выразиться, «этноисториографического номинала». В ней, в той или
184

иной степени, отражается весь основной спектр многогранной проблемы образования Древнерусского государства.
Обоснованная в общих чертах Г.Ф. Байером, развитая в трудах Г.Ф. Миллера, А.Л. Шлецера138 и их последователей норманнская теория прошла длительный, противоречивый путь развития. Становление ее было обусловлено, прежде всего, уровнем развития исторической науки ХVIII столетия. Доступные в то время исследователям источники, в основном, ограничивались кругом древнерусских, византийских и западноевропейских известий. Большинство из них подтверждало сведения «Сказания о призвании варягов», содержащегося в «Повести временных лет»139, о норманнском происхождении варягов, русов и родоначальников русской княжеской династии. Господствующие в то время историософские воззрения, придававшие исключительную роль в основании государств выдающимся личностям, способствовали тому, что историю того или иного государства вели с момента появления первой правящей династии. Кроме того, свидетельства летописи о «призвании» на княжение Рюрика с братьями хорошо накладывались на популярную тогда теорию «общественного договора». Поэтому естественно, что первые норманнисты, признав скандинавское происхождение Рюрика с братьями, логично пришли к выводу о норманнском происхождении Древнерусского государства. В этом плане, например, их главный оппонент, основоположник так называемой «славянской школы», М.В. Ломоносов не ушел дальше и также вел начало русской государственности с прихода Рюрика, только видел в нем и приведенной им «руси» не скандинавов, а западных славян.
Достаточно быстро, помимо научной, наметились и другие составляющие проблемы. Показательно, что полемика по норманнскому вопросу началась не после выхода работ Г.З. Байера, а после ознакомления членами Петербургской Академии наук с диссертацией Г.Ф. Миллера «Происхождение имени и народа российского». Тогда впервые в научный спор вмешались политические соображения и оскорбленное национальное достоинство русских. Однако «обвинять» в этом нужно не Г.Ф. Миллера и не М.В. Ломоносова «со товарищи», а ту общественно-политическую ситуацию, которая сложилась в стране с приходом к власти Елизаветы Петровны, когда русский национальный дух воспрянул после унижений «мрачного бироновского десятилетия», а политика двора строилась на контрасте с политикой Анны Иоановны. Поэтому реакция
185

на труд Г.Ф. Миллера была излишне болезненной, даже если признать некорректными отдельные положения и выводы автора. Сыграли свою весомую роль и не вполне зрелое национальное самосознание русских, и младенческое состояние отечественной исторической науки.
В XIX в. изучение проблемы вошло в относительно спокойное русло. Время от времени спокойствие нарушалось воинствующими антинор-маннистами, в построениях которых было больше эмоций, чем научного анализа. Правда, эмоции проявлялись не столько в «академической науке», сколько в околонаучных кругах. Особенно это наглядно прослеживается в период после Отечественной войны 1812 г., приведшей к небывалому подъему патриотизма и национального самосознания. Вместе с тем, наряду с откровенно дилетантскими работами Ф.Л. Морошки-на, Ю.И. Венелина, А.С. Великанова, А. Артемьева, Ф.И. Кнауэра и др., антинорманнистская школа ХIХ – начала ХХ в. явила научному миру ряд выдающихся исследований, представленных трудами Н.И. Костомарова, Д.И. Иловайского, С.А. Гедеонова, М.С. Грушевского.
В целом же в среде российских ученых рассматриваемого времени преобладали норманнистские взгляды. Однако историографическая ситуация середины ХIХ – начала ХХ в., в сравнении с предшествующим периодом, имела и существенные особенности, определяемые, в первую очередь, новыми методологическими подходами к изучению проблемы становления государства и трактовке природы последнего. Все больше исследователей смотрели на государство как на продукт длительного развития общества, что неизбежно вело к переоценке и роли норманнов в процессе политогенеза на территории Восточной Европы. Показательна, например, позиция представителей государственной школы, писавших о победе государственных начал над родовыми только в ХV–XVI вв. и отказавшихся выделять «норманнский период» в русской истории (С.М. Соловьев, К.Д. Кавелин, Б.Н. Чичерин). Еще более «радикальной» была точка зрения В.О. Ключевского, который, касаясь содержания споров по варяжской проблеме, не без присущей ему язвительности писал: «...Национальности и государственные порядки завязываются не от этнографического состава крови того или иного князя и не от того, на балтийском или азовском поморье зазвучало впервые известное племенное название»140. Известный историк права, М.Ф. Владимирский-Буданов, прямо заявлял, что у восточных славян «князья-варяги застали везде готовый государственный строй141» и т.д.
186

Такая метаморфоза не должна вызывать удивления. Уровень науки был принципиально иным, чем в ХVIII веке. Спор же между норманнис-тами и антинорманнистами по-прежнему вращался вокруг вопроса об этническом происхождении правящей древнерусской династии. Признававшие скандинавское происхождение первых наших князей относились к норманнистам, а все остальные – к антинорманнистам. Среди антинорманнистов были сторонники славянской, финской, готской, хазарской, жмудской, иверийской и т.п. теорий. Наиболее представительной являлась славянская школа, делившаяся, в свою очередь, на западнославянскую (признавалось западнославянское происхождение Рюрика и варягов-руси) и среднеднепровскую (велась речь об автохтонном, среднеднепровском происхождении росов/русов). Вопрос об этнической природе варягов и русов, фактически, был подчинен решению проблемы этнического происхождения Рюрика с братьями.
Таким образом, уже в дореволюционной историографии выделяются две важнейшие составные «варяжской проблемы»: 1) этническая принадлежность родоначальников княжеской династии и варягов-руси, происхождение названия Русь; 2) роль внутренних и внешних факторов в образовании древнерусской государственности. Содержание полемики по первому вопросу, в силу его конкретно-исторического характера142, является достаточно устойчивым по сути и связано, в основном, с состоянием источниковой базы, тогда как по второму существенно меняется в зависимости от развития методологических основ исторической науки143.
Марксистская историография проблему возникновения государственности стала трактовать с позиции становления классов, акцентируя внимание прежде всего на глубинных, внутренних процессах развития общества. Вместе с тем, рассматривая исторический процесс под социально-экономическим углом зрения, историки-марксисты не забывали о многофакторности развития социума, в том числе и о внешнем факторе. Тем более, что важное значение последнего в образовании государства признавали и классики марксизма144. Однако со второй половины 1930-х гг. в советской историографии наметилась, а в 40-е – середине 50-х гг. возобладала, тенденция на преуменьшение, а порой и фактическое отрицание, внешнего воздействия в процессе социо- и политогенеза у восточных славян. При этом создавалась, на первый взгляд, парадоксальная ситуация: советские историки, ожесточенно критикуя как дореволюционных, так и современных им норманнистов, снисходительно относились к другим, «неславянским»
187

теориям происхождения «руси» (например, «финнской» и «литовской»). Более того, они не просто признавали существенную роль финно-угорского и балтского компонентов в генезисе древнерусской народности, но и отмечали, например, прочные традиции «культурного, экономического и политического братства народов Прибалтики и русского народа»145. Это в то время, когда роль германских элементов (готских и скандинавских), фактически, отрицалась146. После публикации в 1951 г. в «Правде» статьи П.И. Иванова «Об одной ошибочной концепции», началась кампания по борьбе с «идеализацией истории хазар», «преувеличения их роли в создании древнерусского государства» и т.п. Правда, работ подобного рода появилось не много147, и по-прежнему наиболее злободневным оставался именно «норманнский» (правильнее, даже, «германский») вопрос. Можно, без преувеличения, сказать, что он и для советской историографии, и для национального самосознания явился определенной лакмусовой бумажкой проверки на зрелость.
Показательна в этой связи ситуация, когда достаточно осторожные, по современным понятиям, попытки В.В. Мавродина указать на роль варягов в объединении Новгорода и Киева в одно государство148 встретили жесткую критику со стороны коллег. Господствующую в отечественной историографии того времени позицию четко обозначил Г.Г. Литаврин, который, полемизируя с А. Стендер-Петерсеном, писал: «...Марксисты вовсе не отрицают... внешнего влияния на процесс образования государства... Однако, они не считают это влияние не только решающим фактором в возникновении государства, но и одним из необходимых факторов в этом процессе»149.
В результате советская марксистская историческая наука, объявившая норманнский вопрос второстепенным для изучения процессов классооб-разования и становления государственности, оказалась его заложницей в большей степени, чем дореволюционная. Прежде всего, в ХIХ – начале ХХ в. государство не вмешивалось в научный спор о происхождении ру-сов. Поэтому норманнизм и антинорманнизм являлись частным делом каждого историка. С конца 30 – начала 40-х гг. ХХ столетия «варяжская» проблема из частной (точка зрения конкретного исследователя) переросла в государственную, став одним из важных направлений в общем наступлении на «антинаучную буржуазную историографию». При этом советские историки пытались показать несостоятельность норманнизма, апеллируя не только к марксистской методологии, но и к фактическому
188

материалу, задействовав и развив доказательный потенциал, накопленный отечественными антинорманнистами ХVIII – начала ХХ в., прежде всего – сторонниками среднеднепровского происхождения «руси». Как следствие, центр тяжести в изыскании истоков древнерусской государственности был перенесен на юг, в Среднее Поднепровье, которое стали представлять в качестве локомотива социально-экономического, политического и культурного развития среди восточнославянских регионов (как говорится, подальше от варягов). Одновременно начались поиски классового общества и раннегосударственных образований у восточных славян в эпоху, предшествующую появлению скандинавов в Восточной Европе. Весьма откровенно о цели подобных поисков высказался В.Т. Пашуто, касаясь вопроса о летописных племенах: «Если вся структура тогдашней Руси оказывается не этнографической, племенной, а политической, то, понятно, рушится и пресловутое «русское» племя и славяно-скандинавский симбиоз народов»150. Наконец, явно противореча своим марксистским убеждениям, советские историки на одно из первых мест поставили проблему происхождения названий «Русь», «Русская земля», начав усиленные поиски их на юге Восточной Европы в «доваряжский» период ее истории.
Между тем, антинорманнизм в советской историографии отличался от антинорманнизма образца ХVIII–ХIХ вв., когда спор фокусировался на этническом происхождении первых князей и летописной «руси». Советские антинорманнисты, говоря о среднеднепровском, славянском происхождении «русов», признавали факт скандинавского происхождения княжеской династии Рюриковичей151. Да и «норманнизм» к тому времени уже понимался по-другому152.
Во второй половине 1950-х – 1960-е гг. (Х. Ловмяньский, А.П. Новосельцев и др.) и, особенно, в 1970 – 1980-е гг. (Г.С. Лебедев, И.В. Дубов, Д.А. Мачинский и др.) намечается определенный перелом в оценке роли норманнов. Все больше ученых приходят к выводу о северном происхождении термина «Русь», усматривая в «русах» или скандинавов, или надэтничный социальный слой с существенной, и даже преобладающей, долей норманнов153. Однако возникновение государственности историки рассматривали в контексте становления классового общества, акцентируя внимание на том, что норманны не принесли на Русь нового способа производства и не могли создать классы. В итоге, признание роли внешнего фактора оставалось, по сути, декларативным, не при-189

вязанным к конкретным процессам социо- и политогенеза на Руси. В лучшем случае, после работ В.Т. Пашуто, варягам отводилась роль орудия в руках восточнославянской и финно-угорской знати, с помощью которых последним было удобнее эксплуатировать соплеменников154. Это была косметическая корректировка официальной теории. Поэтому, например, когда И.Я. Фроянов мимоходом обмолвился, что появление варягов, как инородного тела, дало толчок «к отрыву княжеской власти от народа»155, тот же В.Т. Пашуто, в завуалированной, правда, форме, обвинил его в приверженности норманнизму156. Тем самым показав, что со времен выступления Г.Г. Литаврина в нашей официальной науке принципиальных изменений по этому вопросу не произошло.
Новые методологические подходы к проблеме генезиса раннегосу-дарственных образований намечаются во второй половине 1960-х гг., когда рядом исследователей было поставлено под сомнение господствующее положение о государстве, как продукте классового общества. В отношении Древнерусского государства важную роль сыграли труды И.Я. Фроянова, показавшего доклассовый характер древнерусского общества и обосновавшего новую концепцию восточнославянского поли-тогенеза157. Обратил внимание И.Я. Фроянов и на роль внешнего фактора. По его мнению, «объединение племен в границах «Русской земли» невозможно понять, абстрагируясь от внешних импульсов». Образование же Киевской Руси стало результатом «завоеваний, осуществленных поля-нами»158.
В последнее время роль внешнего фактора в интеграции восточнославянских племен и генезисе древнерусской государственности становится все более зримыми для исследователей. Однако, большинство авторов, отмечающих значительную роль внешнего фактора, в своих работах акцентируют внимание не на военных действиях, а на внешней торговле, на ее организующей и интегрирующей роли159. Например, А.П. Новосельцев, считает, что «экономическая ситуация IX в., когда начал формироваться «путь из варяг в греки», требовала объединения всех территорий вокруг него». В этой связи исследователь указывает на географическое разделение труда, как «еще одну форму разделения труда, присущую раннеклассовым и даже, кажется, доклассовым обществам». Восточная Европа уже в VIII–IX вв. специализировалось «на конкретной, весьма специфической группе товаров (пушнина, рыба, воск, мед и др.), которые были очень ходовыми в наиболее развитых обществах той эпохи (Ха-190

лифате, Византии)». Собрать их можно было при наличии определенной «организации труда», осуществляемой «через местных правителей и их дружины». Но гораздо сложнее было вывезти и реализовать собранное на рынках Востока или Византии, «учитывая конкуренцию хазар» и кочевников. «Этот фактор сыграл в объединении восточнославянских (и иных) земель Восточной Европы, куда большую роль, нежели развитие зернового хозяйства или только возникающего городского ремесла»160.
Особо показательна позиция Е.А. Мельниковой. По ее мнению, в «формировании ранних (варварских) германских государств, наряду с ростом производящего хозяйства, особая роль принадлежала войне», в частности завоеваниям в Галлии и Британии. Однако у северных германцев «война не играла столь значительной роли». В Дании и Швеции важная роль принадлежала внешней торговле. И «в жизни Северо-Запада Восточной Европы IX в. с отчетливостью вырисовывается главенствующая и организующая роль Балтийско-Волжского пути». Благодаря волжской торговле возникают торгово-ремесленные центры – места стоянки купцов, торговли и обмена, притягивающие вскоре местную знать. Как следствие, «усиливаются процессы социальной и имущественной дифференциации в среде местных разноэтничных племен, укрепляются старые и возникают новые потестарные структуры. Наконец, благодаря ней консолидируется обширная территория, на которой в середине IХ в. возникает первое раннегосударственное образование»161.
По мнению В.Я. Петрухина, именно стремление прорваться на мировые рынки способствовало союзу славян с русскими дружинами162, «сам “перенос” Олегом столицы в “мать городов русских” был связан, видимо, как с представлениями княжеского рода о том, что русские князья имеют власть над всеми славянами… так и со стремлением к мировым рынкам в обход Хазарии»163. И далее: «Прорыв Руси на юг, в Киев и Константинополь (ок. 860 г.), связан с формированием прямого Днепровского пути в Византию… и закреплением его после похода Олега…»164.
Особый интерес по глубине осмысления социокультурных процессов в восточнославянском обществе в предгосударственный и раннегосудар-ственный периоды представляют исследования Л.В. Даниловой. По ее мнению, у восточных славян «родоплеменные отношения еще не изжили себя к моменту возникновения объединенного восточнославянского государства в IX в. Процесс создания государственности и классов был ускорен», «контактами со старинными цивилизациями»165, «задачами
191

борьбы с военно-торговой экспансией викингов и агрессией Хазарского каганата», а со временем возросшей опасностью «со стороны Болгарского государства», «геополитической ситуацией и непрерывно протекающими колонизационными процессами»166. Л.В. Данилова интересно и весьма убедительно раскрывает факторы, обусловившие формирование особой политической системы, характеризующейся иерархией соподчиненных общин, возглавляемой старейшими городами: «Одновременность процесса формирования государственности и классового общества у восточных славян и их расселения по Восточноевропейской равнине породили своеобразный механизм становления политической системы. На начальных этапах сложения государственности господствующий класс формировался не столько за счет инкорпорирования общинной верхушки разных этнополитических объединений, сколько в ходе подчинения одних общностей (славянских и иноэтничных) другими. Общности-победители in corpore приобретали власть над побежденными, становились их господами. Это нашло непосредственное отражение в господстве главных городов восточнославянских земель и княжеств над пригородами»167.
Менее убедительны и более традиционны выводы Л.В. Даниловой о роли торговли в политической интеграции восточных славян, о причинах так называемой «феодальной раздробленности». Так, она, в принципе, соглашается с исследователями, отмечавшими внешнюю торговлю в качестве еще одного фактора, обусловившего «относительное единство и могущество раннеклассового восточнославянского государства и большую роль княжеской власти». Обладание торговыми путями, по ее мнению, «способствовало втягиванию в торговлю, доставляло материальные блага, обеспечивало политическое господство над окрестным населением». Л.В. Данилова даже допускает, правда в очень осторожной форме, определенную взимосвязь между феодальной раздробленностью и изменениями торговых путей168. Тем не менее автор считает, что «главная причина» раздробленности «заключалась, конечно, не в этом», а в раннеклассовой природе Киевского государства169.
Некоторые историки предупреждают о недопустимости преувеличения роли внешнего фактора, причем концентрации исследовательского внимания только на норманнском и хазарском факторах. По словам Г.Г. Литаврина, «изучение проблемы Славиний по писменным источникам с привлечением богатейшего археологического материала, обработанного В.В. Седовым и другими археологами, могло бы, кажется,
192

предельно доступно определить соотношение внутреннего и внешнего факторов, значение фундамента и возводимых на нем политических структур в период становления древнерусского государства»170.
К сожалению, все не так просто, как может показаться на первый взгляд. К тому же именно последние работы В.В. Седова, с идеологически выраженным автохтонистским зарядом, в известной степени, привели к эффекту обратному от ожидаемого и стали удобной мишенью для оппонентов171. Что же касается археологического материала, то он, как увидим в дальнейшем, рисует достаточно противоречивую картину.
В настоящее время вряд ли у кого из серьезных исследователей может вызывать сомнения тезис о том, что при анализе процессов перехода общества на государственный уровень развития следует учитывать всю совокупность внутренних и внешних факторов. Широко распространенную точку зрения на данный вопрос можно выразить словами Е.А. Мельниковой, которая, вслед за Э. Сервисом, выделила внутренние предпосылки возникновения государства, «создаваемые производящим хозяйством и ведущие в первую очередь к стратификации общества», и «внешние факторы, среди которых важнейшая роль отводится военной деятельности и торговле»172. Кроме того, и отечественные, и зарубежные специалисты в качестве важных предпосылок выделяют определенный уровень плотности и численности населения, необходимый для выхода общества на государственный уровень развития173.
Вряд ли возможно серьезно оспаривать традиционное мнение о том, что для образований государства необходим известный уровень развития производящего хозяйства, обеспечивающий получение устойчивого прибавочного продукта и определенная плотность населения. Вместе с тем, для многих регионов планеты, в том числе Европы, уровень плотности населения на протяжении Средневековья оставался незначительным. Поэтому недостаток внутренних связей должен был компенсироваться внешними. Можно предположить в этой связи, что для таких регионов, Восточной Европы в частности, особо значимую роль играли внешние факторы, прежде всего война и, тесно связанная с ней, внешняя торговля.
Мы не можем безоговорочно согласиться с теми исследователями, которые преувеличивают роль внешней торговли и недооценивают роль войны в жизни народов Скандинавии и Восточной Европы. Внешняя торговля в тех условиях была связана с престижной экономикой и вой-193

ной и не имела самостоятельного значения. Пират, воин и торговец, как правило, выступали в одном лице, а торговые экспедиции мало отличались от военных. Сопряженная с чрезвычайным риском, она могла существовать только при сверхприбылях174. Но какой процент из богатств, поступаемых в Северную и Восточную Европу, принадлежал торговле, какой войне, не могли бы точно сказать и сами современники. Тем не менее, общие соображения высказать можно. Г.С. Лебедев выделяет 4 волны поступления восточного серебра в Бирку: 1-я «датируется временем до 839 (859) г.»; 2-я – «возможно, связана с участием варягов в походе на Константинополь», после чего русы «напали на Абесгун»; 3-я, «наиболее компактная и массовая, датируется временем между 907 и 913 гг.», связана с походами Олега на Константинополь и двумя каспийскими походами русов (909–910 и 912–913 гг.); 4-я, «последняя, волна арабского серебра (ок. 944 г.) может быть сопоставлена» с «походом на Берда»175. Таким образом, как минимум 3 волны из 4-х связаны с военными походами русов. А ведь речь идет только о крупных военных экспедициях. Аналогичные выводы получены и в отношении западноевропейского серебра: «количество западноевропейских монет в Бирке изменяется в зависимости от интенсивности нападений норманнов на Англию и Францию»176. В Дании конца Х – начала ХI в. именно приток английского серебра, получаемого в виде выкупа, создал «основу для денежного обращения» и послужил «росту небывалого могущества короля»177. Но походами на Англию не исчерпывались экспедиции данов. Показательна и ситуация, складывавшаяся вокруг русско-греческой торговли, представления о развитости которой навеяны исследователям соответствующими строками Константина Багрянородного и договоров Руси с Византией. Однако, как показал Г.Л. Курбатов, Византия в то время не могла насытить рынок экспортными товарами, и главной целью походов русов на Константинополь было взимание дани178. Новейшие археологические исследования показывают, что нет данных, которые бы позволили датировать функционирование пути «из Варяг в Греки» ранее середины Х ст.179 Согласно имеющимся материалам, «основная масса византийских монет попадает в Скандинавию только во второй половине Х в.». В конце же этого столетия византийские монеты появляются в приладожских курганах, и время их появления связывается исследователями с датой похода Владимира Святославича на Корсунь. Этим же временем датируются византийские монеты в Финляндии180.
194

Все эти факты серьезно подрывают основы торговой теории происхождения древнерусского государства181.
В свете вышесказанного неудивительно, что в той же Швеции, наиболее тесно связанной с Восточной Европой, в IХ–Х вв. «богатство и могущество знати основывалось на войне, грабеже и отчасти [выделено нами – В.П.] торговле»182. Вряд ли принципиально иной была ситуация в Восточной Европе. В любом случае, сама внешняя торговля могла в то время существовать лишь благодаря войне и грабежу. Ведь для того, чтобы что-то продать, необходимо было на кого-то напасть, кого-то ограбить, собрать дань и т.п. Этой прописной истины не может опровергнуть и вполне, казалось бы, резонный довод сторонников большой роли торговли о том, что «пиратам нужны те, кого можно грабить», и, «более того, у них должна быть возможность обменять награбленное»183. Данный аргумент имел бы силу в том случае, если бы действительно в скандинавском обществе созрели все необходимые внутренние предпосылки для развития товарно-денежных отношений. На самом деле, у скандинавов просто появилась возможность присоседиться к развитой восточной торговле. Экспортных товаров, за небольшим исключением, скандинавы не производили, добывая таковые посредством грабежа окрестных народов. А пограбить всегда было можно, учитывая, что главным экспортом викингов был живой товар да продукты лесных промыслов. Поэтому даже если бы окрестные финнские или славянские племена ничего не производили вообще (допустим такой, невероятный вариант), скандинавы всегда могли найти товар для торговли с востоком, захватив пленных (к вопросу о тех, «кого можно грабить»). Впрочем, бывали случаи, когда грабили не только финнов или славян. Порой одни викинги грабили других викингов, ограбивших перед этим славян, финнов или еще кого. Нельзя исключать и того варианта, когда в качестве этих «еще кого» выступали опять же скандинавы. Главное – первоначальное происхождение «товара». Поэтому сторонникам точки зрения, согласно которой «куфическое серебро Скандинавии было приобретено по большей части, если не исключительно, путем торговли»184, не следует забывать, что приобретено то оно было на награбленные товары. Извечный вопрос, считать ли богатство человека приобретенным путем коммерции, если он промышляет разбоем и продает награбленное? Даже если речь идет не о единоразовом грабеже, а систематическом «рекетировании» непосредственных производителей в виде дани.
195

Как бы там ни было, внешняя торговля IХ–Х вв. не оказала определяющего влияния на стратификацию и имущественное расслоение в восточнославянском обществе. Например, Северная Русь, как известно, в IХ–Х и даже ХI вв. принимает более активное участие во внешней торговле, чем Южная. Однако никто не станет утверждать, что процессы социогенеза на севере шли опережающими темпами. Скорее наоборот. Так, одним из наименее продвинутых в этом плане регионов была СевероВосточная Русь, активно задействованная в Восточной торговле IХ–Х вв. Напротив, территория будущей Галицкой земли лежала в стороне от основных торговых путей эпохи викингов. Но именно там впоследствии сформировалось наиболее влиятельное, по сравнению с другими землями, боярство. И совсем не повлияла внешняя торговля рассматриваемого времени на процесс становления крупного землевладения, робкие ростки которого пробиваются только со второй половины ХI в.185.
Тем не менее, следует поостеречься от недооценки данного фактора. Наличие на территории Восточной Европы важных международных транзитных торговых путей привлекало к нему искателей наживы разных мастей, в том числе и скандинавов. За контроль над ключевыми пунктами торговых артерий шла борьба между туземными и пришлыми элементами. Каждый опорный пункт, контролируемый скандинавами, превращался в своеобразный центр даннической эксплуатации окрестных племен, способствовал их консолидации либо посредством объединения для отпора «находникам», либо под властью последних. Во многом, из-за контроля над торговыми путями и данниками (без последних первые теряли основную часть своей привлекательности) возникло столкновение русов с хазарами, закончившееся падением Хазарского каганата. Как бы там ни было, прокладывались и контролировались торговые маршруты с помощью военной силы. Военная сила обеспечивала покорность данников и являлась главным инструментом их эксплуатации.
Более важная, самостоятельная и универсальная роль в интеграционных процессах в Восточной Европе, впрочем, как, наверное, и везде, принадлежала войне. Подобно торговле, просто война, военные набеги, не создают сами собой нового способа производства. Все зависит от характера военных действий и от уровня развития общественных систем, вовлеченных в противостояние.
Войны – древнейший спутник человечества. «Основная, фундаментальная причина войн, действовавшая на протяжении всей первобытной
196

истории», по мнению И.Я. Фроянова, «лежала в сфере восприятия древних людей внешнего мира, всегда опасного и враждебного, грозящего гибелью и, стало быть, вызывающего потребность нейтрализации»186. На определенном этапе развития производительных сил, с появлением прибавочного продукта, война, помимо прочего, становится важным, весьма эффективным и, как правило, мало затратным средством получения оного. Происходит «милитаризация» общества, начинается консолидация племен и племенных объединений, вызванная, с одной стороны, потребностями расширения и оптимизации способов получения добычи, с другой – обороны от других «добытчиков». Сейчас можно со значительной долей уверенности утверждать, что формирование союзов и суперсоюзов племен было вызвано воздействием внешнего фактора. В первом случае речь, чаще всего, видимо, шла об объединении родственных племен с целью отпора завоевателям и повышения эффективности собственных грабительских набегов, во втором – о результате таких действий, когда племенные союзы от периодических набегов за добычей переходили к регулярной эксплуатации других племен посредством даней. Таким образом, суперсоюзы племен чаще всего являлись следствием завоевания слабого племенного объединения более сильным187. Здесь мы вступаем в сферу такого явления, как внешняя эксплуатация (одного племени другим), которая предшествовала внутренней.
Родоплеменное общество весьма устойчиво, консервативно. Жизнь в нем регламентировалась традициями, требовавшими, как и все общественные отношения и институты, подтверждения внешней санкцией. Кровное родство обусловливало жесткую круговую поруку, и защита соплеменника являлась важнейшим делом рода и всего племени. Закабаление сородича сородичем исключалось, поэтому первичная эксплуатация была направлена во вне – на чужое племя в целом, либо на иноплеменника в частности. Но эта внешняя эксплуатация становилась возможной только в случае завоевания одного племени другим (либо подчинения под угрозой завоевания или разорительных набегов). Равно как и эксплуатация раба-иноплеменника была возможна в случае его пленения. Таким образом, война являлась способом или условием легитимации господства одного племени над другим, легитимацией внешней эксплуатации. Она же являлась и первичным средством легитимации эксплуатации человека человеком, хотя и на-197

кладывалась на традиционные семейно-родственные представления. Первичной экономической предпосылкой эксплуатации стало появление прибавочного продукта вследствие развития производящего хозяйства. Война же, помимо вторичного источника прибавочного продукта, может считаться разновидностью внешней санкции, без которой невозможны были бы выше отмеченные явления. Ведь побежденный, по понятиям того времени, значит лишенный счастья, покровительства богов. Его жизнь и имущество принадлежали победителю. В результате войны проявлялась воля богов и устанавливался новый порядок вещей. Взятое с боя – свято (освящено богами, удачей, судьбой и т.п.). Не случайно военная добыча почетнее торговой прибыли, меч – благороднее весов, а важнейшим критерием свободы, полноправия, было право ношения оружия. Страта воинов в стратифицированных обществах выше страты торговцев. Такое же соотношение характерно и для корпораций феодального типа188. Следовательно, и война, и внешняя торговля являлись средством достижения высокого социального статуса. Тем не менее, более престижным являлась война.
Потребности войны и внешней эксплуатации обусловливали необходимость формирования властных институтов, действие которых, первоначально, было направлено вовне. Важнейшими из них являлись институты военного вождя, народного ополчения и дружины. Пока сохранялась возможность широкой внешней эксплуатации, князь и дружина, говоря языком летописца, кормились воюя иные страны189. Когда эти источники оскудевали, созданная структура начинала использовать внутренний ресурс, обращаясь на перераспределение внутреннего прибавочного продукта. Но и это перераспределение еще долго имело архаический характер.
Завоевание, при определенных условиях, может содействовать и формированию нового способа производства. Пути здесь разные. Это могут быть импульсы в виде превращения завоевателей в господствующую страту, конфискации части, либо всех земель в пользу победителей и т.п. Может быть и так, как в Прибалтике, когда крестоносное завоевание сопровождалось прямым насаждением «феодальных» немецких порядков. Особый тип представляют общества, сформировавшиеся в результате колониальных захватов и т.д. В итоге конечный результат определяется уровнем развития как победителей, так и побежденных190. При этом главная роль отводится степени готовности местной среды для
198

восприятия тех или иных новаций. Как бы там ни было, трансформация родоплеменного общества в дофеодальное (как и дофеодального в феодальное191) не могла осуществляться сугубо на базе внутреннего развития. Требовался известный внешний импульс (завоевание, экономические, военные и культурные контакты и т.п.). Что же касается интеграции разрозненных племен в более крупные объединения, равно как становление раннегосударственных образований, то они были невозможны без применения (либо угрозы применения) военной силы. Не случайно, в западной историографии имеет место точка зрения, согласно которой вождество тогда превращается в государство, когда «один из членов группы вождеств начинает захватывать своих соседей, в конечном счете превращая их [земли] в подчиненные провинции гораздо более крупной политии»192. В нашем случае правильнее было бы сказать, что военный захват ведет к формированию сложных племенных объединений, которые, при определенных условиях, опять же не без участия военного фактора, могут трансформироваться в раннегосударственные образования.
Изменения в обществе, происходящие под воздействием социально-экономических и внешних факторов закреплялись на уровне идеологии, выражавшейся в мифе, что естественно для мифологизированного сознания людей того времени. Однако миф не только закреплял складывавшуюся систему социальных связей, но и, в известной степени, являлся ее первоисточником, хотя и был внешне направлен в прошлое, а не будущее. В условиях родового общества он способствовал градации родственных коллективов по их «знатности», т.е. – приближенности к легендарному предку193. Представления о счастье, удаче способствовали возвышению наиболее удачливых и деятельных членов кровнородственных коллективов. Являясь внешней санкцией, он, с одной стороны, закреплял такой порядок (консервативная роль), с другой – освящал новые явления (прогрессивная роль).
Таким образом, первоначальная градация шла по кровно-возрастному принципу. Как следствие, в руках отдельных родов, возрастных групп и лиц (тех, кому, по воззрениям того времени, сопутствовали удача, счастье, т.е. – благоволили боги) монополизировались те или иные функции управления. С появлением прибавочного продукта они монополизировали перераспределение оного. Однако о стратифицированном обществе в полном виде можно говорить лишь тогда, когда кровно-родственная, мифологическая в своей основе, покоящаяся на традициях градация
199

накладывается на социально-экономическую матрицу. Развитие производительных сил ведет к общественному разделению труда, постепенному выделению большой семьи и индивидуального (большесемейного) хозяйства, формированию страт и, как следствие, к руинированию родовых структур. Общество усложняется, приобретает новое качество и не может уже обеспечивать свое нормальное существование и развитие с помощью прежних механизмов регулирования. Потестарные структуры эволюционируют в собственно политические, возникает государство. Миф идеологически обеспечивает этот процесс, легитимирует его, выступая в качестве внешней санкции. Для примера, можно привести то же «Сказание о призвании варягов», которое не только легитимировало статус династии Рюриковичей на Руси, но и право «призвания» князя старшими городами, узаконивало институт заключения ряда между князем и вечем194. Сказание об утверждении Олега в Киеве, закрепляло монопольное право Рюриковичей на власть и статус Киева, как старейшего города, среди восточнославянских городов195.
К числу важнейших факторов, действовавших в эпоху раннего и развитого средневековья, следует отнести и экспансию христианства в языческие регионы. Оно не только идеологически освящает формирующиеся политические и социальные институты, но и активно участвует в их формировании. Христианство не только не отрицает мифологическую составляющую процесса политогенеза, но и выводит ее на качественно более высокий уровень, как в плане идеологического осмысления, так и в плане широты охвата всех сторон жизнедеятельности общества, глубины проникновения в общественное сознание.
В литературе принято выделять основополагающие признаки государства, отличающие его от догосударственных образований. К числу таковых обычно относят «появление налогообложения, возникновение независимой от основной массы народа публичной власти, располагавшей специализированным аппаратом внутреннего подавления и переход к территориальному разделению народа вместо родо-племенного...»196. Некоторые исследователи добавляют к их числу «наличие права, закрепляющего систему норм», обеспечивающих функционирование об-щества197. Можно встретить в литературе и другой набор признаков, которые отчасти дублируют вышеуказанные, отчасти добавляют новые, (которые либо не могут быть признаны базовыми и универсальными, либо модернизируют раннегосударственные отношения).
200

В настоящее время все большую популярность приобретают взгляды фундаторов теории раннего государства Х.Дж.М. Классена и П. Скаль-ника. В наиболее полном виде типология ранних государств и перечень сопутствующих им признаков представлены в их работе «Раннее государство» 1978 г.198. Исследователи определили набор признаков для каждого из трех выделенных им типов ранних государств (зачаточные, типичные, и переходные), по следующим параметрам: роль клановых связей в административном аппарате, способ получения правящей элитой дохода, кодификация законов, наличие судейского аппарата и аппарата чиновников199.
Отмеченные признаки государства в общем-то верны, прежде всего, с точки зрения теории. Однако, во-первых, на ранних этапах они никогда не встречаются в «чистом виде»; во-вторых, ряд из них вторичен по отношению к государству (например, право, тем более – письменный свод законов); в-третьих, способ получения доходов правящей элитой во многом определяется спецификой социально-экономического развития общества, этнокультурных традиций и т.п.), и не может рассматриваться как определяющий при выделении признаков. Не случайно, грань между вождествами и ранними государствами практически неуловима200. Поэтому некоторые исследователи считают, что «отличия раннего государства от вождества содержат больше количественных, чем качественных моментов»201, другие вообще не видят разницы между ранним государством и сложным вождеством202. К этому следует добавить, что представленные признаки раннего государства не могут претендовать на универсальность, к тому же они выделены, как, например, и вождества, в основном, на специфическом региональном материале.
Более качественно определенны, на наш взгляд, традиционные первичные признаки государства, выражаемые триадой налоги–публичная власть–территориальное разделение народа. Но и они далеко не равнозначны. Например, практически неуловима грань, когда происходит отлет публичной власти от народа, равно как трудно уловимы, на ранней стадии критерии, отличающие собственно налог от, скажем, традиционных даров или дани. В этом плане привлекает внимание такой признак, как размещение/разделение населения по территориальному принципу (правильнее, на наш взгляд, вести речь об организации населения по территориальному принципу). Ряд исследователей отмечал, что именно территориальное деление общества в отдельных случаях
201

могло знаменовать возникновение государства203. К числу таковых, по нашему мнению, можно отнести и случай с восточнославянским поли-тогенезом. На древнерусском летописном материале процесс деструкции родоплеменных связей и замена их территориальными прослеживается достаточно отчетливо, в отличие от формирования публичной власти или трансформации даней и даров в налог. Конечно, необходимо учитывать, что летописи писались тогда, когда, по крайней мере, для большинства регионов восточнославянского мира организация общества по территориальному принципу стала свершившимся фактом. Тем не менее первые летописцы могли быть свидетелями завершающей стадии этих процессов на периферии Киевской Руси, могли соприкасаться с осколками, и весьма значительными, прежней системы связей в жизни общества, внимать народным преданиям и даже знать людей, заставших времена объединения племенных союзов под властью Киева204. Кроме того, организация населения по территориальному принципу, так или иначе, предусматривает наличие и элементов публичной власти, и налоговой системы. Поэтому данный признак, по крайней мере, в отношении восточнославянской государственности, можно считать определяющим.
* * *
В современной отечественной историографии не существует единого мнения относительно этапов формирования Древнерусского государства. Пожалуй, меньше всего разногласий в том, что на длительном пути к государственности восточные славяне проходят через такой тип интеграции, как союз племен. Именно на этой стадии развития находились так назваемые «летописные племена» – древляне, поляне и т.п.205. В отношении племенных княжений, как образований более высокого социального уровня206, уже существуют серьезные разногласия. Хотя это понятие широко вошло в современную историографию, имеют место серьезные возражения по поводу правомочности выделения такого этапа политогенеза207.
Усложнение и эволюция потестарно-политических институтов шли по линии интеграции родоплеменных образований различного уровня в более емкие и сложные системы. Высшей формой таких объединений на догосударственном уровне, по мнению ряда исследователей, являлись суперсоюзы племен (объединения, состоявшие из двух и более племенных союзов)208. Правда в исторической литературе последнего времени
202

этот термин употребляется редко. Одной из причин этого, на наш взгляд, является слабая теоретическая и конкретно-историческая проработка вопроса о суперсоюзах племен и терминологическая неопределенность. Существенным недостатком в использовании понятия «суперсоюз племен» является понимание суперсоюзов как некоего абстрактного типологически единого явления, которое, зачастую, не вписывается в колею фактологического материала и современных методологических схем. Между тем, на наш взгляд, так называемые суперсоюзы племен не являлись застывшими и однотипными по форме системами, были гораздо более сложными и многоплановыми по внутреннему наполнению, чем обычно принято их изображать. Более того, при традиционном подходе невозможно объективно и всесторонне рассмотреть механизмы интеграции того времени.
На материале Восточной Европы выделяется 3 основных типа суперсоюзов племен (не считая переходных форм), соответствующих различным уровням (стадиям) интеграции составлявших их племенных союзов. Первичным объединением такого рода (соответственно – 1-й стадией интеграции) является военный союз племенных союзов («племен») с целью противодействия общей внешней опасности. Такие объединения недолговечны и распадаются после исчезновения причин их породивших (либо просто вследствие раздоров, когда бывшие союзники превращаются в противников), если только не выходят на более высокий уровень интеграции.
2-я стадия интеграции – объединение союзов племен под эгидой сильнейшего из них, который представлял зародыш публичной власти по отношению к остальным. Зависимость устанавливалась, по большей части, силовым путем, выражалась в уплате дани и совместных военных акциях. Порядок управления в подвластных «племенах» оставался прежним. Таким образом, правящий союз племен являлся и источником внешней угрозы для подчиненных племенных объединений. Не случайно, например, летопись не видит различий между даннической зависимостью радимичей и северян от Хазарского каганата, с одной стороны, и от Киева – с другой209.
Наконец, 3-я стадия интеграции и, соответственно, высший тип суперсоюза, начинается с того момента, когда господствующий союз племен от периодического «наезда» за данью переходит к прямому управлению подвластными «племенами», посредством ликвидации (либо
203

ограничения) местных («племенных») органов власти и замены их наместниками с «центра»210. Достижение этого уровня интеграции предполагает далеко зашедший процесс распада родоплеменных отношений, известную степень деструкции родоплеменной обособленности и начальную стадию формирования системы территориальной организации общества. Кроме того, оно предусматривает, по крайней мере, для подчиненных территорий, известный отлет публичной власти от основной массы населения и наличие аппарата принуждения, представленного княжескими дружинами и ополчением господствующего союза племен. Наметившись на второй стадии, указанные явления приобретают четкие очертания на третьей стадии интеграции, когда наместники с «центра», в той или иной степени, подавляют местные органы власти. Поэтому в образованиях данного типа просматриваются уже основные контуры ранней государственности.
В свете вышесказанного, следует откорректировать распространенную точку зрения, объясняющую причины образования суперсоюзов необходимостью сплочения сил для противодействия внешней угрозе. Такая трактовка приемлема, по-видимому, в отношении 1-й стадии интеграции. 2-я и 3-я стадии являлись следствием не столько «объединения сил», сколько результатом воздействия самой внешней угрозы – результатом завоевания. Для подчиненных субъектов суперсоюза власть господствующего «племени» могла быть отнюдь не желаннее власти той внешней силы, противодействовать которой был призван, по мнению исследователей, такой суперсоюз. Хотя, наверное, добровольные вхождения в такие образования, под давлением обстоятельств, могли иметь место.
Следующий этап политогенеза у восточных славян – формирование городов-государств211. Особенностью этого процесса было то, что он происходил не автономно, а в рамках Киевской Руси, способствуя ее трансформации из сложного суперсоюза племен (включающего в себя элементы, связанные разным уровнем интеграции), в сложную федерацию земель212. Исходя из указанных принципов мы и постараемся рассмотреть процессы социо- и политогенеза в Восточной Европе и место в них иноэтничных элементов.
204

Очерк 3. Хазарская проблема
Остановимся для начала на хазарской проблеме, которая, в последнее время, вновь стала привлекать пристальное внимание исследовате-лей213. Это проявилось, в частности, в усилении интереса к трудам О. Прицака, придающего роли хазар в истории восточных славян огромное, даже гипертрофированное, значение. В частности он ведет речь о хазарском происхождении полян, основании хазарами Киева, господстве хазар в Киеве вплоть до 30-х гг. Х в. и т.п. Большой резонанс в научном мире вызвало появление совместной монографии О. Прицака и Н. Голба, содержащей публикацию и анализ текста Шехтера и открытого Н. Голбом «Киевского письма»214. Дважды переизданная на русском языке215, монография не только способствовала введению в широкий научный оборот нового источника («Киевского письма»), но и раскручиванию очередного витка интереса к «хазарской» и «хазаро-славяно-русской» проблемам.
Идеи О. Прицака, правда в смягченном и усеченном варианте, получили развитие у ряда постсоветских историков216. Показательны в этой связи взгляды одного из крупнейших современных исследователей И.Н. Данилевского. С одной стороны, он выступает против тезиса «о “реальности” Кия и его братьев», и безусловно соглашается с мнением, согласно которому имена их выведены книжниками из названий киевских урочищ217. С другой – ведет речь о том, что «славянская этимология имен основателей полянской столицы… вызывает серьезные затруднения. Зато отказ от их признания славянами значительно упрощает ситуацию». Далее доводит до сведения читателя «любопытные (хотя и вовсе не бесспорные) результаты» такого «упрощения ситуации» на примере точки зрения О. Прицака, который, «прямо связывает летописного Кия с отцом хазарского вазира… Ахмада Бен Куйа…». Правда, тут же И.Н. Данилевский вновь оговаривается, что в вопросе об идентификации Кия и хазарского вазира разумнее прислушаться к вышеупоминавшемуся мнению о книжном происхождении имен Кия и его братьев. Любопытно же, по словам автора, «само признание возможности иранского происхождения имени основателя Киева», равно как и тюркского проихождения имени Щек, мадьярского – Лыбедь, иранского или еврейско-хазарского – Хорив218. Однако последующее
205

заявление И.Н. Данилевского («Как бы там ни было, основатели Киева имеют, скорее всего, неславянские имена и вряд ли были полянами»219) нейтрализует все ранее сказанное и вводит читателя в недоразумение: а были ли братья? Они по определению не могли быть, если их не было. Или они все таки были? Чуть погодя И.Н. Данилевский напишет: «Даже если они [основатели Киева. – В.П.] были представителями полянской знати (а на мой взгляд, достаточных оснований для этакого вывода нет), киевляне еще несколько десятков лет должны были платить дань Хазарскому каганату. Это неизбежно должно было как-то повлиять на властные структуры полян, приспособить их к требованиям хазарского государственного аппарата»220. Более того, И.Н. Данилевский, без прямых ссылок, фактически присоединяется к мнению О. Прицака о том, что вывод о неславянстве (читай – «хазарстве») Кия и братьев «хорошо согласуется с чтением рассказа о приезде Аскольда и Дира в Киев, сохранившемся в Лаврентьевской летописи: “И поидоста по Днепру, и идуче мимо и узреста на горе градок. И упращаста и реста: ‘Чии се градок?’ Они же реша: ‘Была суть 3 братья: Кии, Щек, Хорив, иже сделаша градоко-сь, и изгибоша, и мы седим, платяче дань родом их, ко-заром”»221. Последующие оговорки в ту и другую сторону, не меняют этого вывода: первые киевские князья, как и новгородские, «оказываются “не своими”»222.
«Предпочтения», отдаваемые О. Прицаком и И.Н. Данилевским варианту Лаврентьевской летописи («и мы седим, платяче дань родом их, козаром») перед чтением Хлебниковского списка Ипатьевской летописи («а мы седимъ род их, и платимы дань козаром»223) не имеют под собой серьезных оснований. Во-первых, чтение Лаврентьевской летописи отличается не только от Хлебниковского, но и от Ипатьевского224 списка, равно как и от Радзивиловской летописи225. Во-вторых, отдельные летописные описки и разночтения следует рассматривать в общем летописном контексте. А контекст и Лаврентьевской (с Радзивиловской), и Ипатьевской (с Хлебниковской), и Н1Л не оставляет сомнений: летописцы считали полян славянами, а Кия, Щека и Хорива – полянами. У нас нет сколько-нибудь серьезных оснований, чтобы повторить вслед за И.Н. Данилевским: «… Летописцы второй половины XIV в. по-разному понимали этническую принадлежность основателей Киева»226. Летописцы могли чего-то не понимать, что-то исказить при переписывании. Но вряд ли им могло прийти в голову принять Кия за хазарина, а Киев за
206

хазарский город. Да и с какой стати? Насколько актуальным для русских во второй половине XIV в. был хазарский вопрос, тем более в контексте преемственности с Русью?
Не учитывает И.Н. Данилевский в должной степени и обстоятельства возникновения предания о Кие, его братьях и сестре, которое представляло собой мифологический опыт коллективного осмысления процессов образования полянского племенного союза, города Киева и наследственной княжеской власти227, а отнюдь не создавалось как памятник хазарскому или иному чьему господству. Предание имело явно легендарный характер и пронизано насквозь наивной символической этимологией. Уже существующие топонимы, первоначальное значение которых забылось, были отождествлены с личными именами, носители которых превращены в первых князей – основателей города, что, несомненно, связано с культом предков228. Не случайно, со смертью братьев, согласно ПВЛ, поляне оказались беззащитными перед враждебным окружающим иноплеменным миром и, в итоге, были подчинены хазарами229. Но гибель братьев объясняла не только подчинение иноплеменникам, но и утверждение в Киеве Аскольда и Дира230 (которые сели на столе в отсутствии там князя231), и Олега с Игорем (по праву сместивших Аскольда и Дира, как лиц не княжеского происхождения)232. Таким образом, на смену одним родоначальникам приходили другие233.
В любом случае, к каким бы языкам не принадлежали отмеченные топонимы, предание об основателях Киева принадлежит полянской этнокультурной традиции.
Построения О. Прицака встретили серьезные возражения со стороны ряда исследователей. Например, П.П. Толочко, на основе анализа письменных и археологических источников, достаточно убедительно показал необоснованность эпатажных построений О. Прицака по поводу хазарского происхождения Киева, полян и Кия с братьями234. По мнению И.Г. Коноваловой, «этимологизация… топонима “Киев” от известного нам в арабской передаче ал-Мас’уди имени хазарского вазира Куйа… при нынешнем состоянии источников не может быть подкреплена никакими реальными данными. …Особенно шаткой хорезмийская этимология наименований “Киев” выглядит на фоне широкой распространенности аналогичной топонимики (Киев, Киевец, Киево и т.п.) в славянском мире, причем не только у восточных славян, но и у западных и южных, где о каком либо влиянии Хазарии вообще не приходится говорить»235.
207

Против переоценки «значения хазар в судьбах Древней Руси, в особенности – в развитии ее культуры», вызванную увлечением новыми источниками по хазарской истории выступил Г.Г. Литаврин. Данное направление в историографии он сравнивает с возрождением «крайних суждений о влиянии норманнов»). Исследователь, в целом, справедливо критикует крайние положения представителей «хазарской школы». По его мнению, хазары «не имели на территории Древней Руси ни единого поселения», не оказали сколько-нибудь глубокого и длительного влияния «на духовную культуру и политическую систему Древней Руси». В качестве примера крайности «прямо противоположного характера», Г.Г. Литаврин называет точку зрения И.О. Князького236, согласно которой «хазары никогда не имели власти в Поднепровье». Сам же исследователь склоняется к «средней» (по его словам) точке зрения, представленной в работах М.И. Артамонова и А.П. Новосельцева. В то же время, Г.Г. Литарин принимает как данность малообоснованное предположение о временном подчинении хазарами «своей верховной власти и первых правивших на Руси норманнских князей»237.
Вместе с тем следует признать, что для отдельных взглядов О. При-цака имеются некоторые зацепки в источниках.
ПВЛ под 859 г. сообщает о взимании дани варягами с чуди, словен, кривичей мери и веси, а хазарами с полян, северян, вятичей238. Под 885 г. к кругу хазарских данников летописец причисляет и радимичей239. Археологические источники подтверждают эти свидетельства и вряд ли у кого может вызвать сомнение тот факт, что отмеченные племенные объединения входили в сферу влияния Хазарского каганата240. Однако обстоятельства обложения славян хазарской данью покрыты мраком. То же самое можно сказать и в отношении освобождения от хазарской зависимости. ПВЛ, судя по всему, начало этого процесса относит ко временам Аскольда и Дира. Освобождение же радимичей, северян и вятичей связывается с деятельностью Олега и Святослава, распространявших господство Киева на окружающие территории. Этот процесс закончился разгромом каганата Святославом241.
Однако стройная канва славяно-хазарских и русо-хазарских отношений, представленная ПВЛ, была нарушена введением в научный оборот хазарско-еврейских источников, прежде всего, так называемого Кембриджского документа (текст Шехтера). В нем, помимо прочего, сообщается об обострении византийско-хазарских отношений в правление Романа I
208

Лакапина (920–944 гг.), взятии, по наущению византийского императора, царем Руси Хлгу (Хелгу) хазарского города Смкрии и ответных действиях хазар, в лице военачальника Песаха. Особый интерес вызывает сообщение о том, что Песах победил Хлгу и заставил его воевать против византийцев. Потерпев поражение на море от греческого огня, Хлгу постыдился возвращаться на Русь, ушел за море, где и погиб с остатками войска242.
Исследователи не могли не обратить внимания на данный документ, который, казалось бы, согласуется с Н1Л, датирующей поход Олега на Константинополь не 907 г. (как ПВЛ), а 922 г.243 Но на этом сходство и заканчивается. Н1Л, как и ПВЛ, ведет речь о победоносном походе, а не о поражении244. Известиям текста Шехтера ближе соответствуют реалии похода 941 г., отраженного в ПВЛ и в греческих источниках, организация которого летописцем приписывается Игорю. В.Я. Петрухин полагает, что в Кембриджском документе отражена информация именно об этом походе, а Хлгу – не Олег Вещий, а кто-то другой из русских князей – членов княжеского рода (возможно, черниговских)245. Сходные мысли высказывались и ранее. Например, М.И. Артамонов, категорически отрицал возможность как «смешения» в Кембриджском документе Олега с Игорем, так и точку зрения о том, что Хелгу князь особой, Черноморской Руси. По его мнению, «Хелгу был… одним из подвластных великому князю Игорю меньших князей или воевод, вроде упомянутого летописью воеводы… Свенельда…», предводителем одной из «наемных варяжских дружин»246. В этой связи он обратил внимание на известие Н1Л о воеводе Игоря Олеге. «Хотя этот Олег отождествляется с Олегом – великим князем киевским, не исключена возможность, что в легендарном образе Олега Вещего совместились черты не одного, а двух одноименных персонажей»247.
Высказывались также предположения, что Хелгу – предводитель одного из небольших скандинавских отрядов, действовавший независимо от Игоря248, либо – «один из полководцев Игоря» или его «скандинавский союзник»249.
По мнению Г.Г. Литаврина, «трудно предпочесть» какую-либо из существующих гипотез о Хелгу Кембриджского документа, «и прежде всего об идентификации Олега с Хелгу. В хазарских документах Хелгу не назван правителем Киева», а «факт господства хазар над всей Русью (во всяком случае над Киевом, а не над какой-то окраинной частью Руси) до конца 30-х–начала 40-х гг. Х в. не находит подтверждения в других ис-209

точниках»250. «В столь древнем и авторитетном источнике, как договоры Руси с греками в 911 и 944 гг.», в «сообщениях о деятельности княгини Ольги, нет ни малейшей аллюзии на само существование Хазарской державы, не говоря уже о каком-либо хазарском владычестве»251.
Все вышеупомянутые рассуждения по поводу Хелгу имеют один существенный недостаток, на который обратил внимание А.П. Новосельцев. По его мнению, «прежде всего приходится отказаться от предположения, что Хелгу был одним из князей или воевод Игоря. В документе он именуется “мэлэх”, т. е. царь, верховный глава русов»252. Поэтому, если верить данному источнику, то либо следует «продлить» жизнь Олегу Вещему (в соответствии с Н1Л и Кембриджским документом), либо признать тождество Олег/Игорь, либо объявить абсолютно неверной не только хронологию ПВЛ, но и передачу порядка княжения первых Рюриковичей, либо допускать наличие других, параллельных с киевским, «княжеств» (или «каганатов») русов. В принципе, ни один из этих вариантов не исключен (хотя каждый, сам по себе, содержит для исследователя, по-крайней мере, не меньшие проблемы, чем традиционная схема ПВЛ). Но... Насколько ценен рассматриваемый документ как источник и может ли он быть противопоставлен в этой связи ПВЛ? А.П. Новосельцев, проанализировав текст Шехтера, в основных своих выводах согласился с П.К. Коковцовым, увидевшим в этом документе «своеобразное литературное произведение, в котором реальные исторические факты довольно свободно перемещаются автором... Это не летопись, это вообще, строго говоря, не исторический документ в узком понимании этого слова». По предположению А.П. Новосельцева, «перед нами трактат, цели и задачи которого мы сейчас сколько-нибудь точно установить не можем из-за отсутствия других памятников из той же среды» и который «можно датировать Х в., но скорее периодом после падения Хазарии». Автор, бывший подданный Иосифа, «после гибели каганата нашел другого господина... и по просьбе последнего составил по памяти, слухам и отчасти по книгам что-то вроде справки о Хазарии. В частности, он знал, что когда-то часть славян подчинялась хазарам, но перенес это на время Иосифа. Он слышал о князе Олеге, о походе 941 г. на Византию и о походах русов на Каспий, но точных данных и дат в его распоряжении не было, и он объединил все это в один весьма впечатляющий рассказ для просвещения своего любознательного, но малоосведомленного корреспондента»253.
210

Недавно выводы А.П. Новосельцева в некорректной форме были оспорены К. Цукерманом: «Вместо того, чтобы признать автора “Письма”254 шизофреником, который хвастается фантомами могущества и славы рассеянного народа и недавно разрушенной державы, я бы поставил под сомнение понимание Новосельцевым еврейского языка “Письма”»255. Оставляя на совести К. Цукермана подобные заявления в адрес того, кто уже не сможет на них ответить, укажем на странную, однобокую логику, которой он руководствуется при характеристике средневековых авторов. Ведь согласно таковой, самого К. Цукермана можно обвинить в том, что сам он считает «шизофреником» составителя Н1Л, который, по мнению автора, стремился «растянуть более чем на 20 лет» 3–4-х летнее правление Игоря256. Что уж тогда говорить о составителе ПВЛ, «растянувшем» таким образом правление Игоря более чем на 30 лет? Почему, опять же, неприлично сомневаться в подлинности известий хазарско-еврейских документов, но можно и даже должно критически подходить к сведениям остальных источников?
Допустим, однако, что выводы А.П. Новосельцева на время и обстоятельства составления письма не верны. Что письмо, как считает К. Цукерман, было написано «по поводу визита эмиссара Хасдая в византийскую столицу», «где-то за 20 лет до падения Хазарии», на 5–7 лет раньше «Ответа» царя Иосифа на послание Хасдая Ибн-Ша-прута257 и т.п. Во-первых, это, практически, не влияет на высказанные П.К. Коковцовым и А.П. Новосельцевым выводы о характере и содержании рассматриваемого документа. Во-вторых, если мы примем положения К. Цукермана об обстоятельствах и «настоящей дате появления “Письма”», то возникают новые вопросы. Один из них: почему Хасдай в послании к Иосифу, сообщая подробности, связанные с обстоятельствами получения и содержанием информации о Хазарии, никак не оговаривается о вышеназванном «Письме»? Так, Хасдай говорит, что послов, прибывавших к Кордовскому халифу он «всегда спрашивал о наших братьях, израильтянах», пока посланцы Хорасана не рассказали ему о царстве иудеев, именуемом ал-Хазар. Изумленный Хасдай не поверил услышанному, но информацию подтвердили византийские посланцы. «Когда я услыхал это, меня охватила радость, мои руки окрепли и надежда стала тверда» – сообщает Хасдай. Он послал некоего Исаака с письмом к хазарскому царю, надеясь на содействие византийского императора. Однако посланец Хасдая вернулся из Константинополя вмес-211

те с письмом императора, в котором тот сообщал о невозможности, в силу ряда причин, доставить Исаака в Хазарию. «Когда я услыхал такую дурную весть, я был так огорчен, что готов был умереть» – пишет Хасдай. Он стал рассматривать возможность пересылки письма Иосифу через Иерусалим, пока некие два еврея не взялись доставить послание «через Русь и Булгарию»258.
Как видим, никаких намеков о новой полученной информации в связи с неудавшейся миссией Исаака. Более того, перед тем, как задать Иосифу интересующие его вопросы, Хасдай информирует хазарского царя о том, что ему самому известно об обстоятельствах появления израильтян в тех краях, ссылаясь на рассказы предков. Но, опять же, ни полунамека на ту информацию, которая содержится в Кембриджском документе ни здесь, ни в последующих заданных вопросах нет259. А ведь если бы к тому времени у Хасдая уже имелся текст «Письма», думается, что его сведения, в той или иной степени, отразились в послании к Иосифу.
Не менее странным выглядит и отсутствие упоминаний о славной победе над русами и их подчинении хазарам в ответном письме царя Иосифа к Хасдаю, содержащем ответы на заданные везиром вопросы. В том числе и на вопрос, «с каким народом он [Иосиф. – В.П.] ведет войну и с какими (царями) воюет…»260. Хасдай очень хотел услышать о славных деяниях иудейского царства261, «о великолепном царстве» царя Иосифа262. И царь хазарский постарался оправдать ожидания своего далекого, но влиятельного единоверца. Он сообщает о том, как его предки завоевали страну, над которой он является царем, изгнав, либо заставив платить дань проживавшие там народы263, о многих народах, многочисленных и сильных (многочисленных, как песок), которые ему платят дань264 и т.п. Не забывает он сообщить и о русах, с которыми ведет войну, и от которых охраняет устье Волги, не давая им воевать мусульман. Он явно пытается показать и мощь русов, и свою значимость в сдерживании их натиска: «Если бы я их оставил (в покое) на один час, они уничтожили бы всю страну исмаильтян до Багдада…»265. Но, как видим, никаких намеков на победу над Хелгу и на покорение русов. С чего бы это Иосиф так поскромничал и именно в данном случае? И почему Иосиф ведет войну с русами, которые, если верить К. Цукерману и рассматриваемому «Письму», совсем недавно были покорены хазарами? Кроме того, если бы сам Хасдай еще до отправки письма Иосифу получил в свое распоряжение т.н. «текст Шехтера», в котором ясно указывалось,
212

что «тогда266 RWS была подчинена власти казар»267, стал бы он писать, перечисляя маршрут посланного письма, следующим образом: «…Он [царь «Г-б-лим’ов». – В.П.]… пошлет твое письмо» к венгерским евреям. «Точно также (те) перешлют его в страну Рус и оттуда в (страну) Б-л-гар, пока не придет твое письмо, согласно твоему желанию, в то место, куда ты пожелаешь»268. Правда в данном случае «палеографически возможно также чтение “Рум”», а не “Рус”269, но тогда непонятным становится отрезок пути Константинополь–Булгария. Маршрут Русь – Булгария более логичен (Десна – Ока – Волга). Можно, конечно, возразить, что Булгария находилась в зависимости от Хазарии, но Хасдай пишет о ней так же, как и о Руси. Однако последнее вряд ли было возможным, знай Хасдай о подчинении этих стран каганату. Как бы там ни было, тот же Хасдай, так восторженно отзывающийся об абстрактных подвигах царя Иосифа, разве забыл бы отметить недавнюю славную победу, более того – покорение Руси? Руси, чьи полки уже успели навести ужас на сопредельные народы и страны. Следовательно, информация, которой обладал Хасдай на момент написания письма Иосифу, была весьма скудной, чего не могло бы быть, имей он уже в распоряжении «текст Шехтера».
Допустим, однако, что Кембриджский документ представляет собой письмо, в котором содержалась информация о Хазарском каганате специально для Хадая ибн-Шапрута, как думает К. Цукерман. Это еще никак не свидетельствует в пользу высокой степени достоверности этой информации. По справедливому замечанию А.В. Гадло, «не следует забывать, что автор рассказа преломляет все события через призму иудейско-хазарс-кого патриотизма. Поэтому успешные действия бул-ш-цы Песаха против Х-л-гу вырастают в его сознании до размеров крупнейшей победы хазар, которая якобы привела к подчинению ими Руси»270. Необходимо учитывать положение рассеяния евреев, их постоянное ожидание возрождения храма и царства Израилева, повышенную эмоциональность восприятия любой, связанной с этим информации. Сам Хасдай не был исключением, о чем свидетельствует его собственное описание восприятия им и другими евреями вести о существовании иудейского царства271. Более того, Хасдай, видимо, надеется, что это предвестие скорого избавления еврейского народа: «Еще одна удивительная просьба есть у меня к моему господину: чтобы он сообщил рабу своему, есть ли у вас (какое) указание касательно подсчета (времени) “конца чудес”, которого мы ждем вот уже столько лет, переходя от пленения к пленению и от изгнания к изгнанию»272. Не
213

мудрено, что в таких условиях желаемое не редко воспринимается за действительное. Об остроте вопроса свидетельствует и дальнейшая судьба «хазарских» документов и «самой хазарской темы»273.
Не будем забывать еще и о другой стороне медали: если влиятельный и богатый человек хочет что-то узнать или услышать – всегда найдутся желающие ему помочь. Сам Хасдай, видимо, хорошо понимал это274.
Как бы там ни было, наблюдения и выводы А.П. Новосельцева и А.В. Гадло, на наш взгляд, весьма близки к истине. Видимо, автор Кембриджского документа был знаком в какой-то степени с перипетиями отдаленных от него событий и вполне мог связать какую-то победу над русами, вероятно, локального значения, с легендарным князем, победившим ромеев. В целом следует признать, что характер текста Шехте-ра не позволяет рассматривать его свидетельства о русо-славяно-хазарских отношениях в качестве альтернативы известиям ПВЛ. Тем не менее, пролить свет на некоторые темные страницы древнерусской истории он, наверное, может. Речь идет, в частности, о судьбе восточносеверянских земель275 и о подозрительном отсутствии в летописи указаний на противодействие со стороны хазар русской (русов), а потом и русо-полянской, экспансии в их сферы влияния. Под пером летописца создается идеальная картина подчинения власти Киева хазарских данников: «В лето 6392. Иде [Олегъ] на Cеверяны, и победи Северяны, и възложи на нь дань легъку, и не дасть имъ Козаромъ дани платити, рекъ: “Азъ имъ противенъ, а вамъ не чему”. В лето 6393. Посла къ Радимичемъ, рька: “Камо дань даете?”. Они же реша: “Козаромъ”. И рече имъ Олегъ: “Не дайте Козаромъ, но мне дайте”. И въдаша Ольгови по щьлягу, якоже [и] Козаромъ даяху»276. Вряд ли дела обстояли так безоблачно для Руси на самом деле. Скорее всего, Хазарский каганат не взирал спокойно на экспансию со стороны Киева, а активно ей противодействовал. И на этом пути у русов, видимо, были не только победы. Отголоски такой борьбы, возможно, и отражены в тексте Шехтера, только в панегирическом для хазар тоне.
О противостоянии, а не о победном шествии русов по хазарским владениям косвенно свидетельствуют и слова, вложенные летописцем в уста Олега: «Азъ имъ противенъ...»277. Возможно следствием такого противостояния являлся пожар, приведший к гибели Шестовицкого городища в промежутке, приблизительно, между 950–960 гг.278 Не исключено, что и поход Святослава, решивший судьбу Хазарии, мог быть вызван активными действиями каганата, наподобие разгрома указанного городища.
214

Что касается проблемы расхождения датировки походов в Н1Л и ПВЛ, то, согласно исследованиям, составитель ПВЛ выправил неточные даты «на основании использованных им текстов договоров с греками»279.
Важное значение для доказательства своих идей О. Прицак и Н. Голб придают так называемому Киевскому письму, открытому в 1962 г. Н. Голбом. Текст написан квадратным еврейским шрифтом, за исключением шести непонятных знаков в нижнем левом углу страницы. Перед нами рекомендательное письмо, выданное Мар Яакову Бен Р. иудейской общиной Киева, для предъявления в других единоверческих общинах. Из документа явствует, что Яаков «был тем, кто дает, а не тем кто берет, до того времени, пока ему не была предрешена жестокая судьба»: он выступил поручителем за брата, взявшего «деньги у иноверцев». Брата (когда он «шел по дороге») ограбили и убили разбойники. «Тогда пришли кредиторы (и в)зяли» поручителя, наложив «железные цепи на его шею и кандалы на его ноги». В таковом состоянии Яаков провел «целый год», пока киевские единоверцы не поручились за него и не заплатили 60 монет. Оставшиеся 40 монет они его отправили собирать по «святым общинам», снабдив вышеозначенным сопроводительным письмом280.
Если датировка издателей верна, то это древнейший аутентичный документ, вышедший с территории Древней Руси281. В историографии за ним закрепилась слава источника малоинформативного. Например, по словам А.П. Новосельцева, содержание письма «малоинтересно, но сама находка документа, происходящего из Киева Х в., разумеется, уникальное событие»282. В.Я. Петрухин более осторожен и ведет речь об «относительно малой информативности киевского письма». По его мнению, письмо «не содержит таких уникальных сведений об истории Восточной Европы, которые читаются в т.н. еврейско-хазарской переписке и в примыкающем к ней Кембриджском документе…»283. По мнению П.П. Толочко, «ничего нового, а тем более сенсационного в письме не содержится», «максимум, на что уполномочивает оно добросовестного исследователя, это на утверждение о наличии в Киеве в это время иудейской хазарской общины, вероятно торговой колонии»284.
Однако информативные возможности источника используются од-нобоко285, под углом зрения русо-хазаро-славянских отношений Х в. Амплитуду изысканий задали Н. Голб и О. Прицак. Авторы стремились дать отпор скептикам, сомневающимся в подлинности уже известных еврейских документов, сообщающих об иудизации хазар286, и подтвердить новым
215

источником построения О. Прицака о господстве хазар в Киеве вплоть до 30-х гг. Х в.287 Поэтому большое внимание уделяется анализу еврейско-хазарских имен отправителей послания. Цель очевидна: показать, что «отправители письма или их предки были прозелитами хазарского происхождения», а «хазарский иудаизм не замыкался в кругу правителей, но пустил корни по всей Хазарии, достигнув даже пограничного Киева»288. Одну из ключевых ролей в системе доказательств играют упомянутые шесть непонятных знаков, располагавшихся под основным текстом. Ничтоже сумняшеся, О. Прицак принял их за «хазарские письмена», написанные тюркскими рунами орхонского типа, и перевел как «Я прочел». Последняя фраза, по его мнению, была приписана находящимся в Киеве хазарским чиновником, «официально уполномоченным читать документы. Это примечание удостоверяло действительность документа для использования в путешествии». Следовательно, чиновник «умел читать по-еврейски и в то же время использовал хазарский язык в качестве языка официальных документов», что могло иметь место только в период до завоевания Киева русью в 930-х гг289.
Усилия О. Прицака по интерпретации «рунической надписи» понять можно. Найди они признание в науке, и его теория получила бы мощное подкрепление, несмотря даже на то обстоятельство, что предложенная им трактовка противоречит логике развития ситуации, описанной в пись-ме290. Не случайно С. Франклин и Д. Шепард, по этому поводу, отметили: «Если допустить, что руны были расшифрованы правильно, то они служат независимым подкреплением летописных сообщений о власти хазар над Киевом»291. При таком развитии ситуации, замечание В.Я. Петрухина, согласно которому «из письма не следует, что “виза” хазарского чиновника поставлена в Киеве»292 (сразу возникает вопрос, где и зачем?), вряд ли может играть роль сколько-нибудь значимого аргумента.
Однако сенсация не состоялась. Как показали исследования тюркологов, прочтение так называемой рунической надписи О. Прицаком исходя из орхоно-енисейских рун весьма произвольно. Более того – эту надпись невозможно отнести к орхонской письменности и вообще «уверенно причислить... к какому-либо из известных алфавитов...»293. Сам же «орхоно-енисейский алфавит не может быть надежной опорой при чтении восточноевропейских рунических или рунообразных надписей»294. Недавно весьма критические замечания по поводу лингвистических комбинаций О. Прицака высказал В.В. Напольских. По его мнению, «с
216

точки зрения линвистической реконструкция “хазарского” слова из Киевского письма, предложенная О. Прицаком и прямо вытекающая из его прочтения рассматриваемой надписи, является абсолютно надуманной и невероятной». То же самое следует сказать и в отношении палеографического прочтения. «При таком количестве натяжек и допущений можно прочитать данную надпись с помощью практически любого алфавита и на любом языке»295.
Внес свою лепту в критику и М. Эрдаль, отметивший, что «среди тюркологов лингвистические спекуляции Прицака, кажущиеся учеными, но, к сожалению, очень часто весьма вольно обращающиеся с информацией, приспосабливая ее к служению его аргументам, никогда не принимались всерьез». Вместе с тем, сам М. Эрдаль согласен интерпретировать загадочную надпись «посредством восточнотюркских рунических букв», считает прочтение О. Прицака удовлетворяющим «правдоподобному текстуальному и историческому контексту», но, однако, проблемным. Сам он загадочную надпись, равно как и письмо, склонен выводить не из Киева, а из Дунайской Болгарии, из-под пера не хазарского, а болгарского цензора296. Таким образом, построения самого М. Эрдаля не менее проблемны.
Впрочем, критика не разубедила ни О. Прицака, ни Н. Голба в абсолютной своей правоте297.
Думается, исследователи излишне много внимания уделяют рассматриваемой загадочной надписи, которая, скорее всего, является обычной криптограммой298.
Был поставлен под сомнение и вывод о тюркском происхождении несемитских имен «Киевского письма»299, другой важный фундаментальный столб в системе доказательств Н. Голба и О. Прицака.
Содержание источника также не подтверждает догадку О. Прицака ни в плане обстоятельств появления так называемой «рунической надписи», ни в плане общеисторических выводов. По справедливому замечанию И.Г. Коноваловой, «попытки рассматривать Киев как пограничный хазарский город, опираясь на так называемое Киевское письмо Х в., не имеют под собой серьезных аргументов, поскольку из этого письма не следует, что в Киеве пребывали хазарские чиновники, а лишь то, что там в Х в. существовала иудейская община – явление вполне заурядное для многих крупных средневековых городов Европы и Азии»300. Сходным образом решает проблему и П.П. Толочко301.
217

Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что Яаков отправился не в хазарские города, а вдоль пути «Из варяг в греки», пока не достиг столицы Египта302. Это тем более странно, что в киевской иудейской общине имелись этнические хазары303. Кроме того, если верить О. При-цаку, Н. Голбу и их сторонникам, Киев находился во власти хазар. И вот «иноверцы» оказываются состоятельнее представителей господствующей конфессии (традиционно, к слову сказать, связанной с торгово-ростовщической деятельностью), а последние отсылают своего сообщин-ника побираться не по «родным местам», а в далекие края304, путь куда был и долгим, и опасным. Данное обстоятельство может свидетельствовать о том, что дорога в Хазарию ему была закрыта (или самого каганата уже не существовало). Следовательно, Киев в то время не находился под властью хазар и не являлся западным форпостом иудаизма305, иудеи не являлись здесь представителями господствующей конфессии, а хазары – господствующим этносом. Конечно, «письмо» не позволяет вести речь о том, что отправившие его принадлежали к представителям притесняемых «меньшинств». Однако ощущение определенной «неуютности» их положения в Киеве из чтения документа возникает.
Не менее странна и сумма (40 дирхемов) из-за которой еврейская община Киева посылает своего сотоварища «на край света». За эти деньги можно было купить 4 овцы (или 4 свиньи). Для сравнения: стоимость «10 локтей роскошной восточной ткани» на рынках востока доходила до 600 дирхемов306. 60 же дирхемов (стоимость 1 локтя ткани) киевские иудеи собирали в течение года, в продолжение которого их товарищ и пребывал в железе. Если учесть, что письмо подписали 11 человек, то каждый за это время, в среднем, собрал менее 6 дирхемов. Естественно, напрашивается вопрос либо о социальном статусе киевских иудеев, либо о моральной атмосфере в общине (если принять версию Прицака-Голба). Опять же показательно, что брат Яакова взял деньги в долг не у единоверцев. Из этого могут вытекать два предположения: либо единоверцы, в силу каких-то причин, изрядно обнищали (взятие каганата? притеснения со стороны коренного населения или русов?), либо ростовщический процент у них был выше чем у иноверцев, даже для «своих» (в последнее верится с трудом, учитывая иудейские традиции307 и малочисленность диаспоры, находившейся в иноэтничном окружении)308. Обычно, уровень этнокон-фессиональной солидарности евреев очень высок. Известны случаи, когда они выкупали единоверцев куда за более значительные суммы.
218

Например, Эльдада Дашта, когда он во время путешествия оказался в плену, «один еврей купил… за 400 золотых» и «отпустил его в путь»309.
Наконец, напрашивается еще один аргумент в пользу того, что Киев времени Мар Яакова Бен Р. и его киевских сообщинников не находился под властью Хазарского каганата. Согласно Ал-Истахри, у хазар рабами могли быть только язычники, поскольку проживавшие там иудеи, христиане и мусульмане запрещали порабощение своих единоверцев310. В этих условиях такой «произвол» иноверцев, скорее всего – «язычников», над представителями конфессионально, политически и социально-экономически господствующей части населения Хазарского каганата выглядит не вполне правдоподобно.
Таким образом, в плане источника по истории хазаро-славяно-русских отношений времени его составления, Киевское письмо содержит больше вопросов, чем ответов. Из него только непреложно следует, что какая-то иудейская община в Киеве была. Если вести речь о колонии, как это делает П.П. Толочко, то, вероятно (в силу каких-то причин), весьма обнищавшей, оказавшейся неспособной собрать 100 дирхемов. Поэтому говорить о ее господствующей роли, равно как и о принадлежности Киева того времени Хазарскому каганату, можно только находясь в плену всепоглощающей идеи или некритичного восприятия складывающейся историографической ситуации311.
Однако письмо имеет несомненную ценность, прежде всего, описанием обстоятельств развития событий, приведших Яакова к той плачевной ситуации, в которой он оказался, поскольку содержит уникальную информацию, необходимую для понимания социально-экономического развития Древней Руси (Среднего Поднепровья, конкретно) Х в., связанного с процессом распада родоплеменных отношений и определенным этапом формирования стратифицированного общества, а, следовательно, и социальных предпосылок генезиса древнерусской государственности312.
Таким образом, анализ еврейско-хазарских источников не дает основания для сколько-нибудь кардинального пересмотра схемы славяно-русо-хазарских отношений, представленной в ПВЛ. Проблемы Самбатаса313 мы не касаемся, поскольку она остается в сфере шатких гипотез да и не может серьезно повлиять на решение хазарского вопроса, даже если признать Самба-тас крепостью, построенной хазарами в период их господства над полянами.
Археологические данные также не дают повода для кардинального пересмотра схемы ПВЛ. По словам А.В. Комара, «археологические следы
219

непосредственного присутствия хазар в правобережном лесостепном Поднепровье ограничиваются 1-й третью VIII в., что не оставляет места для любых спекуляций о значительной роли хазар в Киеве IX–X вв.»314.
В свое время В.О. Ключевский – автор «торговой теории» происхождения древнерусских городов и самой государственности, отмечал положительную роль Хазарского каганата в развитии восточных славян. По его мнению, хазарское господство обеспечивало данникам благоприятные условия для внешней торговли, которая создавала условия для возникновения первых государственных образований. Эти взгляды получили широкое распространение в отечественной историографии конца XIX – начала ХХ в., в том числе – в первые послереволюционные годы315. Сходные воззрения встречаются и в современной западной историографии. Например, значительную роль Хазарского каганата в организации масштабной внешней торговли, приведшей к формированию хазарской «даннической империи», отмечает Т.С. Нунан. Основу хазарского экспорта, по его мнению, составляли товары из Руси и Волжской Булга-рии. Поток дирхемов, поступавших в Восточную Европу в результате этой торговли дошел до Ладоги и привлек внимание викингов, что привело к формированию Русского государства316.
Современные отечественные исследователи, отмечая роль хазар в организации славянской колонизации лесостепи, не склонны преувеличивать роли каганата в развитии восточнославянской торговли. Показательны в этой связи взгляды В.Я. Петрухина, одного из основных на данный момент разработчиков «хазарской проблематики». Исследователь, с одной стороны, выступил против преувеличения роли хазарской угрозы в «призвании князей»317. По его мнению, «источники свидетельствуют скорее об обратном процессе – начальная Русь уже в IX в. прорывалась на международные рынки через речные пути, контролируемые Хазарией». Именно восточное серебро, поступавшее через Хаза-рию, являлось, по его мнению, тем общим интересом, который заставлял объединяться «варягов, славян, мерю и чудь». «Клады восточных монет IX в. на севере Восточной Европы… свидетельствуют о дележе полученных богатств – местные верхи имели право на часть прибыли и хранили ее в земле на своих поселениях»318. С другой стороны, исследователь не согласился с точкой зрения В.О. Ключевского, согласно которой хазарское иго способствовало экономическому расцвету данников, поскольку открывало им речные пути к черноморскому и каспийскому рынкам. По
220

мнению В.Я. Петрухина, «речные торговые дороги были, скорее всего, перекрыты» хазарами, поскольку «в IX в. в киевском Поднепровье нет монетных кладов». Вместе с тем, «в хазарский период продолжается интенсивная земледельческая колонизация» (славянская и аланская) в Среднем Поднепровье, в междуречье Днепра и Дона. Эта колонизация велась «под эгидой хазар», поскольку «степнякам нужен был хлеб». «Понятно» В.Я. Петрухину и то, «почему славянские данники хазар были заинтересованы в союзе с русскими дружинами: те и другие рвались к мировым рынкам»319.
Получается, что скандинавы и славяне рвались к международным рынкам, а хазары их не пускали, а в самом неравноправном положении оказались, почему-то, среднеднепровские данники хазар320? Правда, варяги, северные восточнославянские племена, меря и чудь, как следует из текста, каким то образом умудрялись получать часть от серебряного потока, текущего через Хазарию, несмотря на «перекрытые пути» и даже «делиться частью своей прибыли» с вятичами321, контролировавшими волоки с верховьев Дона на Оку. Не оставались в накладе и другие данники хазар – радимичи и северяне, о чем, по словам В.Я. Петрухина, свидетельствуют клады «по Десне и Сейму». Последнее обстоятельство, в сочетании с единичными находками кладов восточных монет на территории собственно Хазарии, создало у автора «парадоксальное впечатление, что данники хазар обладали большими возможностями накапливать серебро, чем господствующая тюркская группировка»322.
В связи со сказанным возникает немало вопросов, в том числе: 1) Почему хазарские данники, имея больше возможностей концентрировать у себя серебро, поступающее через Хазарию, чем сами хазары, ломятся в открытую дверь и рвутся к речным путям, вступая в союз с варягами, которые, собственно, доступа к этим путям и не имели?; 2) Чем объясняется такой особенный статус Среднего Поднепровья? «Блокада» его хазарами, после прихода туда русов323, понятна. Но В.Я. Петрухин ведет речь об отсутствии серебра и в период, когда этот регион находился под властью хазар324.
Факт отсутствия монетных кладов в Среднем Поднепровье может объясняться двояко: либо эти территории не были под хазарами и находились с ними в конфликте; либо они находились под хазарами, но не принимали активного участия в торговле по ряду причин. Ведь для того, чтобы тот или иной регион в тех условиях начал «работать» на
221

внешний рынок, необходимо было, как минимум, два условия: наличие в достаточном количестве экспортных товаров; наличие организующей силы, способной наладить концентрацию и транспортировку этих товаров. Наконец, Хазарский каганат мог наладить торговлю данью, собираемой в Среднем Поднепровье. Но такая торговля, естественно, никак не могла отразиться в виде находок монет на данной территории. Они оседали в Хазарском каганате.
В этой связи мы бы поостереглись от такой однозначной трактовки единичных находок монет на территории Хазарии, как это делает В.Я. Петрухин. Отмеченное обстоятельство может означать большую развитость товарно-денежных отношений в Хазарском каганате, чем у восточных славян и скандинавов, как и, следовательно, более высокий уровень социально-экономического развития общества. Поэтому деньги находились в обороте, а не откладывались в виде кладов. Кроме того, проблему кладов невозможно решать в отрыве от религиозных верований. Отношение же к кладам у иудейской верхушки хазарского каганата, с одной стороны, у язычников (скандинавов, славян и финно-угров) – с другой, было различным. Как показал А.Я. Гуревич, у скандинавов клады закапывались с сакральной целью: «серебро и золото, спрятанное в землю, навсегда оставались в обладании владельца и его рода и воплощали в себе их удачу и счастье, личное и семейное благополучие»325. Сходным образом, по-видимому, обстояло дело и у восточных славян. Например, о сакральном назначении кладов в древности могут свидетельствовать народные предания о зачарованных кладах. На данное же обстоятельство указывает и борьба церкви с закапыванием кладов, после крещения Руси326.
Тем не менее, имеются основания предполагать, что отсутствие дирхемов на территории Среднего Поднепровья свидетельствовало о неподчиненности его в это время каганату. Во-первых, как мы видели, археологический материал не позволяет вести речь о непосредственном присутствии хазар здесь в IX–X вв. Во-вторых, в регионах, где проживали радимичи, вятичи и северяне (чья зависимость от хазар в IX в. не вызывает сомнений) клады восточного серебра имеются. По мнению Т.С. Нунана, эти дирхемы поступали в ходе торговли и шли, помимо прочего, на уплату хазарской дани327. Археологическая «выключенность» Среднего Поднепровья, равно как и днепровского Правобережья из этой системы свидетельствуют, как минимум, в пользу того, что отношения «племен» их населявших с Хазарским каганатом, отличалось от отношений с Хазарией северян, радимичей и вятичей.
222

В какой же степени повлиял Хазарский каганат на облик сформировавшейся восточнославянской государственности, и можно ли вести речь о преемственности, и в какой степени, Руси с Хазарией328? Думается, что ближе всего к верному решению вопроса приблизилась И.Г. Коновалова. Полемизируя с П. Голденом и В.Я. Петрухиным, она показала, что те «черты государственно-политического устройства, которые для Древней Руси приписываются исключительно влиянию хазар, на самом деле видны и в других славянских государствах, никак с Хазарским каганатом не связанных». Это касается, «прежде всего», должности воеводы «при князе, которую сопоставляют с дуалистической структурой власти в степных государственных образованиях». То же самое можно сказать и о заимствовании тюркских титулов и терминов для обозначения высших слоев знати. «Все это, – по мнению И.Г. Коноваловой, – свидетельствует о том, что источники заимствований на Руси IX в. далеко выходили за рамки русско-хазарских отношений и были связаны с этнополитическими процессами, протекавшими в славянском мире в целом»329. Что касается принятия русскими князьями титула каган, то это было не столько следствием хазарского влияния, сколько формальной самодентификацией: «в период формирования Древнерусского государства единственным значимым титулом в регионе был титул “каган”, дававший его обладателю международное признание». Однако «принятие титула не сопровождалось заимствованием каких-либо элементов государственно-административной системы Хазарии»330.
От себя добавим, что поиск параллелей отдельным чертам политического устройства на Руси можно продолжать за пределами тюркского и славянского миров. Например, дуалистическая структура власти широко известна в индоевропейском мире331 и т.п.
Конечно, отношения славян с хазарами не сводились только к системе господство-подчинение, о чем, например, по мнению Т.М. Калининой, свидетельствуют восточные источники: «сакалиба… вступали в военные, бытовые, культурные контакты с хазарским населением»332. Вместе с тем, по словам того же автора, «арабо-персидские источники не акцентировали внимания на конфликтах двух народов, хотя и древнерусские, и древнееврейские источники ясно говорят об этом». Причина, по ее мнению, заключалась в том, что: 1) «…Этноним “ас-сакалиба” арабскими писателями не отождествлялся с русами, хотя восточноевропейский ареал и близость тех и других им были известны»; 2) Восточные авторы
223

знали и писали о столкновениях хазар с «представителями Древнерусского государства, называя последних русами»333.
Такая постановка вопроса, однако, не решает проблему военных столкновений славян с хазарами до прихода русов и образования древнерусского государства. Причина, видимо, заключается в другом. На раннем этапе славяно-хазарских отношений противостояние, в основном, ограничивалось подчинением хазарами славян и обложением их данью. Столкновения если и были, то не масштабные, информация о которых до восточных авторов просто не доходила (да их это и не интересовало). Косвенным свидетельством таковых, равно как и отношений господства-подчинения являются известия о рабах-славянах, которыми пестрят восточные источники334. Определенная часть из них поступала на мусульманский восток не без помощи хазар (как пленные, захваченные и проданные хазарами; захваченные русами, венграми, печенегами и др., и проданные в Хазарию, откуда перепроданные мусульманским купцам и т.п.). Какая-то часть рабов оседала в самом каганате335. Конечно, в Х в. первенство в захвате рабов-славян держали не хазары (видимо – русы, венгры и печенеги), а основными покупателями являлись хорезмийцы и хорасанцы (не брезговавшие и охотой на живой товар). Работорговля также шла не только через Хазарию, но и через Булгарию и, особенно, Ви-зантию336. Тем не менее, роль Хазарии в деле организации работорговли отрицать нельзя. Вплоть до падения она являлась одним из главных перевалочных пунктов продажи невольников в Среднюю Азию и уже тем самым активизировала промысел живым товаром. Основную массу тех, кто проходил транзитом через невольничьи перевалочные пункты Хазарии, либо оставался влачить рабское существование в самом каганате были, судя по всему, язычники-славяне337. Не случайно поход Святослава 965 г. на Хазарский каганат, в ходе которого были уничтожены основные рынки работорговли (Булгар, Итиль и Семендер), резко сократили объемы торговли живым товаром со стороны купцов-русов338 , что не могло не отразиться благоприятно на положении славянского и финно-угорского населения Восточной Европы.
О том, что противостояние имело место, что проникновение кочевников в лесостепь преследовало цель закрепиться здесь на достаточно длительный срок, свидетельствуют и археологические данные339.
Что касается походов русов, то они отражали другую историческую ситуацию: атаке стали подвергаться мусульманские страны и, в итоге, са-224

ма Хазария. Естественно, восточные авторы не могли не знать об этом. Более того – это задевало их «за живое». Вскоре они станут свидетелями гибели каганата под ударами полков Святослава.
Очерк 4. «Призвание» или «завоевание»: к вопросу о природе «варяжской дани»
Более важную роль в процессах социо- и политогенеза на восточнославянской территории играл скандинавский фактор. ПВЛ, известия которой и послужили отправной точкой формирования норманнской теории, впервые фиксирует варягов на территории Восточной Европы в качестве находников, обложивших данью ряд восточнославянских и финно-угорских племен: «[И]маху дань Варязи изъ заморья на Чюди и на Cловенех, на Мере и на всехъ340 Кривичехъ»341. Последние, объединившись, изгнали насильников, но, вследствие разгоревшейся междоусобной войны, пригласили на княжение Рюрика с братьями: «Изъгнаша варяги за море, и не даша имъ дани, и почаша сами в собе володети, и не бе в них правды, и въста родъ на родъ, [и] быша в них усобице, и воевати почаша сами на ся. [И] реша сами в себе: “Поищемъ собе князя, иже бы володелъ нами и судилъ по праву”. [И] идаша за море къ Варягомъ, к Руси. (...) Реша Русь, Чюдь [и] Словени, и Кривичи вся: “Земля наша велика и обилна, а наряда в ней нетъ. Да поидете княжитъ и володети нами”. И изъбрашася 3 братья с роды своими [и] пояша по собе всю Русь, и придоша...»342.
Этот сюжет с призванием многократно становился объектом пристального внимания исследователей. И.Я. Фроянов, изучивший отечественную историографию вопроса, выделил 3 основных точки зрения: одни историки полагали, что призвание действительно было; другие допускали лишь возможность приглашения наемной варяжской дружины, во главе с конунгом, одной из противоборствующих сторон с последующей узурпацией наемниками власти; третьи вообще скептически относились к данному сообщению343.
В современной историографии вопроса наблюдается тенденция ко все большему доверию к летописному «Сказанию...». Например, А.П. Новосельцев писал, что «отрицать некое реальное зерно в рассказе о призвании варягов нет оснований, особенно если рассматривать этот рассказ в связи с реальной ситуацией в IX в. в Восточной Европе». Хазария, захватив в свои руки «большую часть торгового пути из
225

Европы на Восток», могла стремиться овладеть и его северной частью. Поэтому, «нет ничего удивительного в том, что словене и некоторые финские племена севера пригласили каких-то варяжских конунгов с дружинами», на условии договора344. А.П. Новосельцев достаточно жестко противопоставляет деятельность скандинавов и хазар в Восточной Европе: «...В отличие от хазар, просто захватывавших славянские земли, варяги появлялись не как завоеватели, а скорее как союзники местной знати в борьбе “племен” друг с другом и теми же хазарами. ...В борьбе с последними... скандинавские дружины и их предводители утверждались в славянских землях», причем «не только в своих интересах, но и для пользы самих восточных славян и их знати»345. «... По Повести временных лет – писал А.П. Новосельцев, именно северные князья явились инициаторами объединения русских земель. И хотя они были скандинавы, их утверждение в землях словен ильменских не было завоеванием, а, по-видимому, речь шла об утверждении династии в Новгороде на основе договора с местной славянской и финно-угорской знатью»346.
На первый взгляд может показаться, что точка зрения А.П. Новосельцева перекликается с позицией В.Т. Пашуто347. Однако, у него, в отличие от последнего, скандинавы названы союзниками (причем, с известными оговорками) местной знати, а не орудием в ее руках.
Гораздо более близки к позиции В.Т. Пашуто построения А.Е. Мельниковой и В.Я. Петрухина, чьи труды, во многом, определяют состояние современной историографии норманнского вопроса. С одной стороны, Е.А. Мельникова рассматривает деятельность варягов в Восточной Европе сквозь призму внешней торговли, считая их, небезосновательно, первооткрывателями и организаторами таковой на Балтийско-Волжском пути. Более того, «до определенного времени» скандинавы «осуществляли контроль над большинством (если не над всеми) узловых пунктов пути». В этом вопросе ее позиция кардинально расходится с положениями В.Т. Пашуто. Сходство в другом: как и В.Т. Пашуто, Е.А. Мельникова, на страницах своих работ, пытается поставить норманнов под контроль местного «нобилитета». По ее мнению, «к середине IХ в. знать нескольких разноплеменных групп, обитавших на различных участках Балтийско-Волжского пути», установив прочные связи, начала совместную борьбу против варягов «за контроль над торговым путем». Эта знать и призвала на княжение Рюрика (для организации защиты от других групп скандинавов) ограничив его власть «рядом, правом», что явилось победой мест-226

ного нобилитета, который, к тому времени, укрепился «настолько, что смог диктовать свою волю пришельцам»348.
Схожие выводы содержатся и в работе, посвященной легенде о «призвании варягов», написанной Е.А. Мельниковой в соавторстве с В.Я. Пет-рухиным. Авторы справедливо возражают против попыток буквального толкования легенды и поисков «прямых соответствий тексту» в археологических материалах (чем грешат работы ряда археологов). Вслед за В.Т. Пашуто, они ведут речь о достоверности ядра повествования, обращая внимание на то, что, согласно летописи, князья «были призваны “володеть”, “судить” (“рядить”) по праву, по “ряду”». Вместе с тем, если В.Т. Пашуто соблюдал здесь вполне обоснованную осторожность349, то Е.А. Мельникова и В.Т. Петрухин более категоричны: «Исходной точкой, вокруг которой сложилось предание, был “ряд” – соглашение между приглашенным князем и местным нобилитетом, составляющее основную часть летописного текста»350. Из разряда предположений в разряд аксиомы переходит и заимствованная авторами у В.Т. Пашуто трактовка мотивов призвания, преследовавшего цель установления «для господства над народами» сильной княжеской власти, которая бы защищала интересы знати всех земель. «И варяги, и местная племенная верхушка стремились к эксплуатации природных богатств и населения Новгородской земли», и «совместить интересы тех и других можно было только при условии перераспределения дани и ее фиксации»351.
Насколько обоснована данная точка зрения? Несмотря на свою популярность, она является результатом не столько анализа источников, сколько следствием логических умозаключений, вытекающих из интересов общей авторской концепции. Попытаемся обратиться к конкретному материалу, восполняя острую нехватку отечественых источников сравнительно-историческими параллелями. Наибольший интерес представляют западнославянские и скандинавские традиции, в стадиальном и этнокультурном плане являющиеся наиболее близкими восточнославянским.
* * * Прежде всего, вызывает возражение сама постановка вопроса о союзе варягов и местной знати с целью совместной эксплуатации населения Новгородской земли. В ней видится серьезное нарушение исторической перспективы. Знать в то время (в условиях неизжитых родоплеменных
227

связей) еще не оторвалась от основной массы населения. Для поддержания и оправдания своего социального статуса она должна была нести то же бремя расходов, что и соплеменники, в размерах, соответствующих своему статусу.
О том как обстояли дела в отношении уплаты дани (которая на Руси до конца Х в. была «внешним побором»352) между знатью и соплеменниками, имеется любопытное известие, не привлекавшееся до недавнего времени353 должным образом для решения рассматриваемого вопроса. В «Орозии короля Альфреда» конца IХ в. содержится уникальная информация о плавании в Биармию Оттара, записанная со слов последнего. (Полагают, что он принадлежал к норвежской знати, и первым открыл путь в Белое море и Биармию354). Помимо прочего, Оттар дает королю сведения о своем хозяйстве и взаимоотношениях с «финнами» (ло-парями355). «Он был в числе первых людей... страны: хотя у него было всего двадцать голов крупного рогатого скота и двадцать овец и двадцать свиней; а то не многое, что он пахал, он пахал на лошадях». Кроме того, ему принадлежало 600 «прирученных оленей» и «он был очень богат тем, в чем состоит для них богатство, то есть дикими животными»356. Однако, основной доход Оттара состоял из «податей», которые туземцы ему платили «каждый... согласно его происхождению»357. Причем из контекста следует, что чем знатнее плательщик – тем больше размер дани. Сколько Оттару выплачивал рядовой «финн» – неизвестно. «Самый знатный», однако, был обязан «пятнадцатью шкурками куниц и пятью ездовыми оленями, и одной медвежьей шкурой, и десятью мерами пера, и шубой из медвежьей шкуры или шкуры выдры, и двумя канатами, каждый по шестьдесят локтей», один из моржовой, другой – из тюленьей кожи.
Мы не знаем, сам ли Оттар делал подобную раскладку, или назначал общий размер дани, а местные жители ее распределяли. Обычен второй вариант. Но даже если норманн и лично определял, сколько кому платить, то, в любом случае, такой порядок согласовывался и с его представлениями, и с представлениями аборигенов. Вряд ли с восточнославянских и финно-угорских племен, которые, по летописи, изгоняли и призывали варягов, норманны брали намного меньше в сумме, чем Оттар со своих «финнов». Из летописи следует, что словене, кривичи, меря и чудь платили «по беле и веверице» «от мужа»358. Даже если принять точку зрения тех исследователей, которые «по белеи веверице» переводят как «по беле (по белой, серебряной монете) и белке»359, то
228

сумма, уплачиваемая рядовым соплеменником, все равно будет не сравнима с вышеприведенной.
В рассматриваемом случае с Оттаром, перед нами была дань, взимаемая с племен, у которых еще не сформировались развитые социальные и потестарные структуры. Это дань, назовем условно, первого уровня. Однако у нас имеется немало примеров, когда дань взималась уже с «племен» или «народов» с достаточно развитыми потестарными, а, следовательно, и социальными структурами. Представляет в этой связи значительный интерес следующее известие «Саги об Ингваре Путешественнике»: «…С конунгом Олавом враждовал тот народ, который зовется земгалы, и уже некоторое время они не платили дани. Тогда послал конунг Олав Энунда и Ингвара на трех кораблях собрать дань. Пришли они в страну и созывают жителей на тинг, и собрали там дань с их конунга. Ингвар проявил совершенство своего красноречия, так что конунгу и многим хевдингам показалось, что нет другого решения, кроме как заплатить дань, которую [с них] потребовали, кроме трех хевдин-гов, которые не захотели выполнить решения конунга, и отказались собрать дань, и собрали войско. Когда конунг услышал об их поступке, попросил он Энунда и Ингвара биться с ними и дал им войско»360. Произведение, по мнению большинства исследователей, создавалось в два этапа. «… Основу саги составляет некое латиноязычное сочинение» («Vita Yngvari») конца XII в., написанное Оддом Сноррасоном, «в котором описывался поход Ингвара и его дружины». В начале XIII в. «сага целиком была переведена на древнеисландский язык»361. Неясно, когда и при каких обстоятельствах в саге появился рассматриваемый сюжет с поездкой за данью. Некоторые исследователи рассказ саги о походе Ингвара в Восточную Прибалтику рассматривают «как отражение реального факта»362. Г.В. Глазырина, напротив, полагает, что «данный эпизод», играющий «особую роль как в структуре произведения, так и в характеристике главного героя», «введен в повествование именно с художественной целью – для усиления характеристики персонажа». По ее предположению, «появление в составе произведения явно художественного рассказа о миротворческой деятельности Ингавара и Энунда определено конкретными условиями второй половины XII – первой половины XIII в., в частности реальными шагами, предпринятыми Швецией для расширения своего влияния в Восточной Прибалтике... о которых позднейшие редакторы произведения, скорее всего, действительно были
229

осведомлены»363. В любом случае (учитывая время появления саги) нельзя исключать возможности переноса реалий конца XII – начала XIII в. на описываемые в саге события и институты XI в. Вместе с тем, рассказ имеет и важные достоинства в плане сравнительно-стадиального анализа: народы Прибалтики (в том числе и земгалы) рубежа XII–XIII вв. находились, примерно, на той же стадии развития, что и наиболее развитые восточнославянские племена конца IX – начала Х в. Кроме того, и в XIII, и в последующие столетия продолжали сохраняться и «архаичные» элементы даннических отношений, когда дань выступает в качестве откупа от набегов, платится «мира деля». Перед нами такой вот классический случай, с вполне «хрестоматийным» примером, что бывает с теми, кто отказывается дань платить364. И ценность его ничуть не снижается предположением о художественном вымысле: ведь этот вымысел объективно отражал представления современников о том, как и с кого взималась дань.
Таким образом, во втором случае (условно – дань второго уровня) дань платят конунги и хевдинги. Конечно, дань раскладывалась на население, почему, видимо, решение о выплате и принималось на тинге365. Однако, по воззрениям того времени, взималась не столько с «народа» или «племени», сколько с вождя (князя, конунга, хевдинга и т.п.). Если в ситуации с Оттаром речь идет о том времени, когда племена (с которых он берет дань), судя по всему, еще не знают, что такое подати, то в «Саге об Ингваре Путешественнике» изображено общество, которому, скорее всего, известны уже внутренние поборы. Конечно, можно при желании допустить возможность «перераспределения» собранной «внешней дани» у земгалов в пользу их нобилитета. Но это только гипотетическая посылка, не находящая подтверждения в источниках. Из источника же следует, что нобилитет не шел на выплату «внешней дани» охотно, что следовало бы ожидать, прими мы точку зрения В.Т. Пашуто и его сторонников. Конунг и хевдинги земгалов согласились на дань под угрозой применения силы. Что ждало тех, кто отказывался платить дань, сага поясняет на примере вышеупоминавшихся трех хевдингов, решившихся на сопротивление. Хевдинги, естественно, потерпели поражение. «Когда они отступали, был схвачен тот из них, кто больше всех противился тому, чтобы отдать дань, и они [Энуннд и Ингвар. – В.П.] повесили его, но двое других убежали. Они взяли там много добра в счет военной добычи, и забрали всю дань…»366.
230

Таким образом, непокорных убивают, а с разоряемых территорий взимают не только дань, но и военную добычу. Понятно, что конунг земгалов дал свое войско Энунду и Ингвару из опасения норманнского вторжения. Лучше было пожертвовать малым, чем большим.
Показательно, что русским былинам также известен мотив взимания дани с правителей. Например, в былине «Добрыня Никитич и Василий Казимирович» князь Владимир просит богатырей свести его дани к «царю Батуру ко Батвесову»367. Наши герои, Добрыня и Василий, естественно, своеобразно выполняют просьбу князя. Они не его дани отвозят Бату-ру Батвесову, а напротив, берут их с самого Батура для своего князя368. Весьма колоритно описывается и способ, каким богатыри добывают дань:
«И выходил Добрыня на улицу на широку
И стал он по улочке похаживати.
Сохватились за Добрыню три татарина:
Он первого татарина взял – разорвал,
Другого татарина взял – растоптал,
Атретьего татарина взял за ноги;
…Зачал татар покалачивать».
Василий Казимирович, конечно, не мог ударить в грязь лицом перед старшим товарищем:
«Попала ему ось белодубова,
Ось белодубова семи сажен.
Сохватил он ось белодубовую,
…И зачал татар поколачивать».
Испугавшись, что ему не останется татар даже «на приплод», Батур Батвесов соглашается заплатить дань369. Собственно, былинный способ добычи дани мало чем отличался от исторически известного. Разве что своей большей колоритностью370.
В объяснении сущности дани времени образования древнерусского государства, да и более поздней эпохи, нельзя исходить только из «материальных предпосылок». Данническая зависимость была позорной. И страх навлечь на себя позор был сильнее, чем мифическое желание нобилитета поучаствовать в перераспределении371.
Порядок раскладки общественных расходов в зависимости от социального статуса существовал практически повсеместно, в том числе и у славян. Интересное сообщение на этот счет находим, например, у Титма-231

ра Мерзебургского372: «Всеми ими, называемыми общим именем лютичей, не управляет какой-то один правитель. Решение необходимого дела обсуждается в общем собрании, после чего все должны дать согласие на приведение его в исполнение. Если же кто-нибудь из селян [si quis vero ex comprovincialibus]373 противится принятому решению, его бьют палками; а если он и вне собрания открыто оказывает ему сопротивление, его наказывают или сожжением и полным разграблением всего его добра, или уплатой соответствующей его рангу [qualitate]374 суммы денег в их присутствии». Иными словами, размер этого «общественного штрафа» зависел от ранга, или качества того, на кого он налагался.
Восточные славяне не составляли исключения из этого правила. У нас нет никаких свидетельств о том, что местная племенная знать находилась в особых условиях и не платила даней. Тем более нет сведений о том, что знать получала часть дани, уплаченной соплеменниками варягам или киевским князьям (то есть, о «перераспределении»). Когда Игорь идет к древлянам «и примышляше къ первой дани, и насиляше имъ и мужи его», Мал и древлянская знать не приобрели ничего, кроме дополнительных расходов. Неслучайна и реакция со стороны древлян на возвращение Игоря за дополнительной данью: древляне «сдумавше со княземъ своимъ Маломъ», «оубиша Игоря и дружину его»375. Если же придерживаться логики В.Т. Пашуто и его последователей, то Мал с «местным нобилитетом» должны были только радоваться действиям Игоря, который являлся в их руках орудием эксплуатации рядовых соплеменников.
Не иначе обстояло дело с выплатой дани у северян, радимичей и у других племен. Конечно словене, кривичи и меря находились в несколько иных отношениях по степени интеграции и к Рюрику и, позднее, к киевским князьям и Киеву376. Однако когда, например, Олег «дани уста-ви Словеномъ и Варягомъ даяти, и Кривичемъ и Мерямъ дань даяти Варягомъ» вряд ли там ситуация в распределении последней обстояла иначе, чем в других племенных объединениях. Сказанное относится и к тем 300 гривнам в год, которые Олег установил давать варягам «мира деля»377. В их уплате участвовала, несомненно, и местная знать, причем по принципу, отмеченному у «финнов». В этом убеждает и анализ событий 1018 г., когда новгородцы, для помощи Ярославу в борьбе со Святополком, установили единоразовый экстраординарный «налог» и «начаша скотъ събирати от мужа по 4 куны, а от старостъ по 10 гривен, а от бояръ по 18 гривен»378. Такая диспропорция являлась выражением
232

социальной оценки старост и бояр379. И это понятно, так как в варварских обществах «самосознание рода или семьи нуждалось в общественном признании», вследствие чего каждый человек должен был вести себя соответственно своему статусу380.
Подобные представления были весьма живучи, о чем свидетельствуют, на наш взгляд, события 1257–1259 гг., связанные с татарской переписью в Новгороде381. Конфликт достиг апогея во время второго приезда татарских послов (1259 г.). Горожане раскололись на два противостоящих лагеря. Вятшие не только согласились на перепись и обложение данью, но и велели меньшим пойти под «число». Последние же готовы были умереть «за святую Софью и домы ангельскыя», но не подчиняться требованиям. В самый напряженный момент «съеха князь с Городища, и оканьнии Татарове с нимь; и злых светомь яшася по число: творяху бо бояре собе легко, а меншимъ зло. И почаша ездити оканьнии по улицамъ, пишуче домы христьяньскыя: зане навелъ богъ за грехы наша ис пустыня звери дивияя ясти силныхъ плъти и пити кровь боярьскую»382.
Против чего же протестовали простые новгородцы? Наиболее близко, на наш взгляд, подошел к верному решению проблемы Ю.В. Кривоше-ев, справедливо оспоривший устоявшиеся мнения о том, что бояре, якобы, допускали злоупотребления при переписи имущества, либо, даже, вообще не платили дани383. По его мнению, «данью облагалось все население, причем учитывалось его имущественное положение», что характерно для монгольской системы даннической эксплуатации покоренных народов384. Недовольство же основной массы новгородцев он объясняет, с одной стороны, проявлениями древнейшего менталитета (боязнь новизны, страх перед точным числом и подсчетом людей, скота и т.п.), с другой – тем обстоятельством, что «для “вятших” – бояр – “злых светом” – выплата дани не была связана с таким напряжением, как для “менших”»385.
Особенности менталитета, конечно, имели место, как и различие в степени финансового напряжения на отдельные семьи. Однако, в первом случае, это не вполне объясняет покладистость «вятших», а во втором – оставляет без должного ответа загадочную фразу летописи: «...Зане на-велъ богъ за грехы наша ис пустыня звери дивияя ясти силныхъ плъти и пити кровь боярьскую».
Думается, что при анализе событий 1257–1259 гг. не учитывается различие местных и привнесенных монголами традиций. В Северной и
233

Восточной Европе, говоря языком Оттара, каждый платил дань завоевателям и нес общественную нагрузку «согласно его происхождению». Монголы же заимствовали китайскую систему раскладки дани в соответствии с доходами плательщика. Это, по словам С.А. Нефедова, «была совершенная и уникальная по тем временам государственная система – продукт двухтысячелетнего развития китайской цивилизации». Кроме того, использовались элементы налогообложения, заимствованные и в мусульманских странах386.
Как бы там ни было, монгольский принцип раскладки дани с учетом имущественного положения плательщиков основную массу новгородцев не устраивал. Узнав о согласии «вятших» на условия, выдвинутые татарами, народ посчитал, что «творяхут бо собе бояре легко, а меншимъ зло». Это «зло», видимо, заключалось в том, что дань должна была выплачиваться, по мнению основной массы населения, в соответствии с социальным, а не имущественным статусом. Поэтому они, вероятно, выступали против исчисления татарами домов, предпочитая фиксированную сумму, разложенную вечем по семьям, с учетом новгородских, а не монгольских традиций. То есть, по тому же принципу, по которому собирался экстраординарный сбор 1018 г. Эта система была более понятна и естественна для них. Она коренилась в прочных традициях, берущих свое начало, по крайней мере, в раннем средневековье Северной и Восточной Европы. Социальные верхи Новгорода, лучше понимавшие пагубность сопротивления, обладавшие менее консервативным сознанием, согласились на систему, предложенную татарами. Вполне возможно, что бояре, в итоге противостояния, стали все же нести дополнительную нагрузку, поскольку летописец отметил: «И почаша ездити оканьнии по улицамъ, пишуче домы христьяньскыя: зане навелъ богъ за грехы наша ис пустыня звери дивияя ясти силныхъ плъти и пити кровь боярьскую»387. Социальная острота конфликта обострялась и тем, что русские земли переживали переломный этап своей истории, когда общество еще не вырвалось окончательно из пут ментальности эпохи варварства, но значительно их ослабило. Новые же раннефеодальные институты только нарождались и были весьма аморфны. Нельзя не учитывать и нравственного падения общества, вызванного «Батыевым погромом» и установлением ига. Для новгородцев последнее обстоятельство усугублялось и тем обстоятельством, что они обращались в данников не будучи побежденными в бою. Это не могло не сказаться на взаимоотношении и миропонимании «вятших» и «менших».
234

При характеристике системы даннических взаимоотношений варягов со славянскими и финно-угорскими племенами необходимо учитывать и другие особенности, характерные для скандинавов388. Из саг следует, что размер и качество взимаемой дани зависели от личности сборщика таковой и количества сопровождавших его воинов. Например, в «Саге об Эгиле» говорится, что Торольв, получивший право сбора дани в Фин-марке, взял «с собой большую дружину – не меньше девяти десятков человек. А прежде было в обычае, чтобы сборщики дани имели при себе три десятка человек, иногда же и меньше. Он вез с собой много товаров. Торольв быстро назначал лопарям встречи, взыскивал с них дань и в то же время торговал. Дело шло у них мирно и в добром согласии, а иногда и страх делал лопарей сговорчивыми»389. Когда конунг Харальд получил от Торольва принадлежавшую ему часть финнмаркской дани, «дань была много больше и лучше, чем бывала прежде...»390. Торольв усилился, завел большую, хорошо вооруженную дружину. Появились, естественно, завистники. Сыновья Хильдирид внушали Харальду, что Торольв замышляет измену и хочет стать конунгом Халогаланда и Нау-мудаля, что он утаивает от Харальда большую часть финмаркской дани. Усиление Торольва не понравилось Харальду, и он передал управление в Халогаланде сыновьям Хильдирид, обещавшим собирать больше дани391. Зимой сыновья Хильдирид отправились за данью, взяв с собой «три десятка человек. Лопарям казалось, что этим сборщикам дани можно меньше стараться угодить, чем Торольву, и поэтому они платили дань гораздо хуже»392.
Как видим, факторы страха и личного «счастья/удачи» сборщика дани играли важную роль. Возможно, что история с финмаркской данью проливает свет и на события, связанные с древлянской данью и гибелью Игоря. Тем более что сюжеты саги и наших летописей в чем-то схожи. Свенельд получил от князя право сбора дани с древлян и уличей, после чего дружина Игоря возроптала, сказав ему: «Се далъ еси единому муже-ве много»393. Часть дани, видимо, Свенельд должен был отправлять князю. Свенельд, судя по всему, усилился, завел большую, хорошо вооруженную дружину. Это не давало покоя завистникам. В 945 г. «ркоша дружина ко Игореве: “отрочи Свенелжи изоделися суть оружием и порты, а мы нази; а поиди княже, с нами на дань: а ты добудеши, и мы”. И послуша их Игорь, иде в дане, и насиляше имъ и мужи его; и возмя дань, поиде въ свои град. Идущу же ему въспять, размысливъ, рече дружине
235

своеи: “идете с данью домовъ, аязъ возвращуся и похожю еще”. И пусти дружину свою домове, с малою дружиною възратися, желая болшаго имениа». Дальнейшее развитие событий хорошо известно: древляне убили Игоря и перебили его малую дружину394.
Действия Игоря объясняются отнюдь не его жадностью (как неоднократно пытались, прямо следуя за летописцем, представить его поведение исследователи), а особенностью менталитета той эпохи. Поддавшись уговорам дружинников, он сам пошел за данью, желая, по-видимому, проверить финансовые возможности древлян и обоснованность обвинений в адрес Свенельда (если они, конечно, имели место) в сокрытии дани. Как бы там ни было, лично возглавив экспедицию за данью, князь поставил себя в весьма сложное положение. Он не мог собрать дани меньше, чем собирал Свенельд, без ущерба своему престижу395. Этим объясняется, как видится, и жесткие действия Игоря в отношении древлян, и возвращение с малой дружиной за дополнительной данью396. Стремление князя собрать больше, чем собирал Свенельд особенно просматривается в сообщении ПВЛ: «и примышляше къ первой да[н]и [здесь и далее выделено нами. – В.П.], и насиляше имъ и мужи его»397.
Известные параллели древнерусскому сюжету можно найти и в Саге о Харальде Серая Шкура398. Отправившись вместе с войском в Трандхейм, Харальд и его братья «не встретили там никакого сопротивления. Они собрали там налоги и подати и все доходы конунга и заставили бондов заплатить большой выкуп, так как конунги долгое время получали мало денег с Трандхейма, пока Хакон ярл был там с большим войском и воевал с конунгами. Осенью Харальд конунг отправился на юг страны с большей частью того войска, которое было оттуда, а Эрлинг конунг со своим войском остался. Он донимал бондов большими поборами и сильно притеснял их, а бонды очень роптали и плохо переносили эти тяготы. Зимой бонды» собрались большой ратью, убили Эрлинга «и много народу вместе с ним»399.
Существенным недостатком отечественной историографии даннических отношений Киева с подвластными «племенами» конца IX – первой половины X в. является попытка рассматривать их сквозь призму внутригосударственных, либо внутриславянских отношений. На самом же деле это были отношения между завоевателями-варягами и подчиненными восточнославянскими и финно-угорскими племенными союзами, по характеру ничем не отличавшиеся, например, от отношений между скандинавами
236

и населением Финмарки. Для варяго-русов, а потом и для русо-полян, и простое население, и знать подданных племен – смерды-данники400.
Конечно, часть местной знати включалось и во внешнюю торговлю, и в грабительские походы, и в прииск данников, что взаимосвязано. Однако полученный прибавочный продукт использовался не для закабаления соплеменников, а для повышения все того же социального престижа, как было и в Скандинавии401. При этом объектом эксплуатации становились соседи, ближние и дальние. Сама структура восточноевропейского экспо